Наваждение Монгола

Отходит от меня, слышу, как откупоривает бутылку и наливает жидкость в стакан, отнимаю ладони от лица, стоит ко мне профилем и смотрит на картину, где изображен одинокий странник.

– Не позволяй отчаянию сломить себя, Алаайа, так можно наломать много дров. Сгоряча. Жизнь большая. Помни, что сделки с совестью слишком дорого обходятся. А теперь иди к себе.

– Ты ужасный человек.

Молча кивает, а я подхожу к нему и тяну за локоть, хочу, чтобы опять посмотрел на меня, понять его хочу.

– Каждый поступок имеет свою цену, – смотрит на меня сверху вниз, проводит пальцами по моему виску, цепляет прядку и заправляет за ухо.

– Мне кажется, я начинаю понимать тебя, Гун, во всяком случае уловила то, что ты мне сейчас показал.

– Иди к себе. Ярослава.

Опять отворачивается, подносит прозрачный бокал к губам, а я наблюдаю как при глотке кадык у него дергается.

Гнев нарастает как лавина. Дикая. Безумная.

– Я станцую для тебя.

Отнимает бокал, наклоняет голову к плечу, рассматривает меня отстраненно.

– Перестань относиться ко мне как к нашкодившему котенку! Я от своего слова не отступлюсь. А ты дашь мне позвонить домой!

Прищуривается, у нас взгляды скрещиваются подобно рапирам. Он давит, хочет, чтобы отшатнулась, убежала. Стою на своем. Мне большее нужно. Хочу его уважение, чтобы понял, что я не струшу, пойду до конца.

– Сегодня вечером жду тебя здесь. Не придешь, в твою комнату поднимусь я.

И такая решимость во взгляде, что я понимаю, если Гун поднимется, простыни окрасятся в алый на этот раз по-настоящему.

– Я приду… приду…

Шепчу еле слышно.

Разворачивается резко, выходит, хлопнув дверью, а я цежу проклятия, глядя на закрытую дверь, давясь рыданиями и понимая, что будь у меня в руке нож, я бы не сомневаясь вбила бы в его грудную клетку. Там сердца нет. Пусто… А я… я любви его хочу. Чтобы полюбил меня так же, как ту, по которой носит траур…

Поднимаюсь в свою комнату, занимаю себя книжкой, которую одолжила у Рении еще пару дней назад.

Смотрю на часы, наконец, иду в душ. Вода не помогает отогнать мысли, которые закручиваются в странный исковерканный жизненный путь Монгола.

Я вижу его мальчиком, обреченным быть сильным, чтобы сносить упреки сверстников в том, что он приблудыш.

Ведь, если он вырос в традиционном обществе, то сносить пришлось многое, вот почему Гун научился себя защищать, выбивать право на жизнь, на будущее, а потом полюбил.