Крамола. Книга 2

Парнишка отщелкал на коробке бодрый ритм.

Отец мой Ленин, а мать Надежда Крупская,

А мой дедушка Калинин Михаил.

Мы жили весело в Москве на Красной площади,

И дядя Троцкий к нам в гости приходил!

Одноглазый навис над поющим, схватил его за подбородок, сдавил щеки пятерней.

— Не смей, скотина! Вождя пачкать не позволю!

Андрей отбросил руки одноглазого, встал к нему спиной.

— Пой, парень, пой! Ну?

Парнишка плакал, размазывая кровь и слезы. Андрей обернулся к обидчику, дохнул в лицо:

— За что?

Одноглазый разглядел шрам, прикрытый бородой, чуть спустил пар.

— Душа моя болит…

— А ты не слушай, — посоветовал Андрей. — Не для тебя поют. Уши заткни.

Он огляделся. Должен быть подсадной, и, возможно, не один…

— Я — большевик! — заявил одноглазый. — Я старый партиец и не позволю бесчестить имя вождя пролетариата!

— Андрей рассмеялся ему в лицо:

— Слава те Господи! Настал светлый час! Ворон ворону глаза выклевывает! Пой, парень, не бойся. Веселись, народ!

Но в камере сделалось еще тише. Люди смотрели на одноглазого партийца и ждали развязки.

Даже оказавшись в одной камере, они боялись его. Парнишка-певец, запрокинув голову, унимал кровь.

— Не связывайся, — бубняще произнес он, зажимая нос. — Он еще при царе в тюрьмах сидел. Ему привычно жить под замком. Нам тоскливо…

— Да, сидел в тюрьмах! — забуянил одноглазый. — Свободу вам завоевывал, когда вы барам пятки лизали!

— Ну, завоевал свободу? — снова засмеялся Андрей. — Вижу, всем завоевал: и нам, и себе!

Люди отворачивались, не хотели слушать.

Старый партиец неожиданно ушел к двери, уткнулся в запертую кормушку и заплакал, не стесняясь слез.

— Выпустите меня, — слабо и исступленно просил он. — Выпустите меня, выпустите…

Парнишка унял кровь, вытер лицо внутренней стороной кепки и повеселел.

— Ну? — спросил он, обращаясь к Андрею. — Какую тебе песню спеть? Какая песня под твою жизнь подходит?"

"Андрей не отвечал. Он боялся теперь каждым лишним словом испортить впечатление о себе, которое должен был получить «подсадной» о безымянном бродяге со шрамом на лице.

Пусть его примут за кого угодно — за бывшего колчаковца, монархиста, скрывающегося эсера или рядового врага народа. Только чтобы перевели из милиции в ОГПУ и вызвали на допрос. Он так давно и так часто вспоминал жизнь брата Александра, так подолгу твердил его слова, что начинал забывать свою жизнь и отвыкать от своего имени. Он и думать начинал о себе, как бы Саша думал о нем. И видел себя как бы со стороны глазами брата.