Крамола. Книга 2

Озаренная солнцем, женщина напоминала мадонну с древней иконы, и все вокруг — безобразные, грубые нары, изнуренные тяжким сном люди, неошкуренные сучковатые стены, — все напитывалось светом и умилением; и даже низкий угрюмый потолок воздымался над головой матери и дитя, осиянный небесной лазурью. Медленно, чтобы не вспугнуть кормящую, мать Мелитина приблизилась к ней и, перекрестив обоих, заглянула в одеяльце…

И отшатнулась, прикрыв рукой рот!

В пеленках никого не было. Сухая, в сетке рубцов, грудь женщины упиралась соском в скрученное серое тряпье.

«Господи! Пресвятая Мать! Чем же прогневили тебя люди эти? — взмолилась она, зажимая рот и сдерживая свой голос. — Возложи на меня ее безумство, облегчи ее душу материнскую…»

— Молоко прибыло — грудь боли-ит. — пожаловалась кормящая.

На соседних нарах каменным изваянием сидела пожилая казашка, закутанная в шали, и беспрерывно покачивалась взад-вперед, словно запертая в клетку медведица.

— Дай мне младенца твоего, дай, — попросила мать Мелитина. — Дай на руках подержу.

Кормящая вскинула голову, глянула недоверчиво:

— А ты не уронишь?

— Не уроню, — заверила она. — Я троих вынянчила, не бойся.

Мать Мелитина взяла на руки легонький сверток, перепоясанный ремешком, и под ревнивым взглядом женщины присела рядом.

— Он уснул у тебя, — сказала она. — Эвон, глазки зажмурил и посапывает.

— Нет, он плачет! — не согласилась кормящая. — Разве не слышишь? День и ночь ревит и ревит. И грудь не высасывает. Боюсь, присохнет, молочко-то… Вон как закатывается, родимый!

— Так это же жаворонок поет! — воскликнула мать Мелитина.

— Жаворонок?

— Да что же ты, голубушка, прислушайся! Ну?.. Вспомни, как на пашню весной ездили? И жаворонок вился в небе, звенел-заливался! Вспомнила? Земля теплая была, солнышко ласковое… Ну?..

— Помню! — изумилась она и приподнялась, глядя вверх. — И правда, жаворонок…

— А то кто же? — засмеялась мать Мелитина. — Жаворонок, птица небесная. Ты слушай его, слушай. Теперь он так и будет петь над тобой.

Женщина слушала, и блаженная улыбка светилась на ее лице.

— Чудно как…"

"— Вот и славно, — мать Мелитина положила сверток на нары. — А ребеночек твой спит. И долго спать будет, не тревожься. Пока слышишь жаворонка, он и не проснется. Птица тебе, как колокольчик: звони в него и слушай. И пока звонишь, младенец и слезы не прольет.

Качалась отрешенная от мира казашка, и в скрипе нар под ней слышалось что-то птичье.

Мать Мелитина покинула женщину и незаметно для нее вернулась к своим нарам.