Агония Хана

С солнца ниточку зимой,

Прядь снежинки в летний зной,

Сноп соломки на гранит,

Пусть Иллин тебя хранит,

Боль слезами исцелит…

Боль слезами исцелит…

Спи, сыночек, мой родной,

Мой любимый, золотой.

Спи, сыночек, засыпай,

Глазки-звезды закрывай…

(с) Ульяна Соболева. Колыбельная

из «Легенды о проклятых. Ослепленные тьмой».

Глава 8

Я уставала так, что есть не хотелось. А если и хотелось, то кусок в горло пролазил с трудом. Единственное, что радовало – это ежедневная встреча с детьми. Их выводили на прогулку, и я через сетку рабицу могла жадно следить за тем, как они играют в мяч, катаются на качели.

Иногда они подбегали к ограде и смотрели на меня, а я со слезами на глазах смотрела на них. И ничего больше мне было не нужно. Только видеть моих мальчиков, только дышать воздухом вместе с ними и понимать – ради чего я все еще жива и все еще терплю весь этот кошмар, не наложив на себя руки. После такой огромной любви страшно очутиться в болоте ненависти с безумцем.

Когда я забывала поесть, Сума приносил мне сверток из столовой и заботливо оставлял под дверью.

И вот эта чужая забота трогала до слез и доводила до исступления. Потому что до безумия хотелось, чтобы меня жалел тот, другой, тот, кто превратил нашу жизнь в ад…Я могла бы напомнить ему, могла бы рассказать о тех моментах, которые знали только мы вдвоем…но моя память, она хоть и вернулась, все равно была обрывочной и неточной. Иногда я путала события, иногда не могла вспомнить, что произошло раньше, а что позже, и я боялась, что мои воспоминания могут быть полуфантазией, снами и разозлить, взбудоражить его еще больше.

Я снова начала его бояться, как когда-то, и пусть проблески былого ослепляли до тошноты, я все равно ловила себя на мысли о том, что этот психопат, которым он стал, внушает мне суеверный ужас вперемешку с дикой жалостью и отчаянием. Как бы сильно мне хотелось его исцелить, и в то же время я была бессильна что-либо изменить. Оставалось лишь надеяться на чудо.

На ужин снова не пошла и теперь сидела с подносом на коленях и ковырялась вилкой в гречневой каше с кусочками мяса.

После стольких дней голодовки мой желудок настолько сузился, что теперь мне хватало и двух ложек, чтобы насытиться. Когда дверь распахнулась и ударилась о противоположную стену, я отпрянула и выронила поднос на пол. От неожиданности сердце замерло в груди и тут же пустилось вскачь, ударяясь о ребра и пульсируя в мгновенно пересохшем горле. Хан смотрел на меня, чуть наклонив голову вперед, как всегда исподлобья.