Злодейка чужого мира (СИ)

Все, что мы унесли из Чернотайи останется внутри Чернотайи — мы ничего не взяли, мы произвели равный обмен. Если мы возьмём больше, чем отдали, то просто не втиснемся в метку, если мы возьмём меньше, чем отдали, то метка не выпустит нас. А внутри Чернотайи всегда будет месяц Вод, который самые невезучие проходят насквозь, попадая в период Топей, всегда будет действовать приказ, отданный век назад, словно его отдали вчера, и он фонит силой и властью.

Ясмин поёжилась.

Условия в Чернотайе были действительно жесткие. Вот почему они не могут уйти без образцов.

Стоило заговорить о Чернотайе, как память рекой, прорвавшая плотину, хлынула в ее голову, затапливая, выворачивая, оживляя давно уснувшие годы, вырывая с кровью дни, давно похороненные.

Она знает Чернотайю, она здесь… родилась. Не она, но Ясмин. Это ее любовь к Чернотайе ведёт ее по этим изувеченным землям к солнцу. На несколько секунд она забыла, как дышать.

— Я слышала, что в Чернотайе были случаи, когда метка возвращалась одна, без группы и мастера, — она едва перевела дыхание, так сильна и сладка была боль чужих воспоминаний.

Номер Два пнул носком сапога невинные камнеломки и тут же отскочил, словно его стегнуло электрическим разрядом. То есть, его наверняка стегнуло электрически разрядом.

— Заплесневелые сказки, — буркнул он. Ожег Ямину неприязненным взглядом, явно припомнив кнут со схожим способом воздействия. — Они, по-твоему, и доныне где-то здесь бродят?

— Теоретически, — подтвердила Ясмин. — Но, скорее всего, погибли. Смерть не нарушает баланса Чернотайи — это естественный процесс. Ей глубоко безразлично в каком качестве находится ее материал, она, как ты видишь, использует любой.

— А я слышал, — вдруг мягко сказала Слуга, — что в каждой группе, отправленной в Чернотайю, всегда есть один погибший.

Это была уже опасная тема.

По-настоящему опасная, отчасти, потому что она не знала всего, но уже начинала подозревать. Так ли случайна была смерть номер Семнадцать? Не ее ли собственная рука подписала смертный приговор той доверчивой девочке? От этой мысли в груди делалось тесно и горько.

Ясмин с трудом усмехнулась.

— А я, — так же мягко ответила она, — слышала, что это заплесневелые сказки.