Жертвы осени

Но девушек тех я не трогал и в глаза не видел.

К такому повороту событий Васёна была готова – ее долго натаскивал и начальник учреждения, и сопровождавший капитан, объясняя, что при любой возможности здешние «квартиранты» отрицают все, что натворили, и давят на жалость, напирая на несовершенство и продажность судебной системы. Но почему-то в голосе Вознесенского ей слышалась совершенная, стопроцентная уверенность в собственной невиновности, неприятие приговора, несмотря ни на что, ни тени сомнения в том, что он утверждает.

– Леонид Витальевич…

Но он мягко перебил:

– Просто Леонид, так проще.

– Хорошо, пусть так. Леонид, но ведь следствие шло два года почти, что же – за это время никому в голову не пришло, что вы невиновны?

– А я тогда говорил на следствии, что невиновен. Но ведь следователю нужно было дело закрыть, верно? Да еще такое громкое! – усмехнулся Вознесенский. – И никому же в голову не пришло, что меня единственная выжившая потерпевшая не опознала.

– Как это – не опознала? – спросила Васёна, на мгновение встретившись взглядом с Вознесенским.

– А вот так. Сказала: «Вроде похож». Вроде!

– И что – на этом построили всю доказательную базу?

– Ну, почти. Свидетель был еще: парнишка молодой, с собакой гулял. Тоже сказал: «Вроде он». И вся моя жизнь оказалась «вроде» законченной. А ведь я на шестом курсе в медицинском учился, к госэкзаменам готовился… Эх, да теперь что… – махнув свободной рукой, произнес Вознесенский.

– Погодите… но ведь у вас в квартире нашли какие-то вещи потерпевших? – заглянув в блокнот, спросила Васёна.

– А я тогда еще сказал: понятия не имею, откуда они взялись, – огрызнулся Вознесенский. – Да еще так аккуратно в пакетики разложенные – словно вещдоки…

В голове у Васёны что-то зашевелилось, как будто эта фраза Бегущего привела в действие установленный там механизм, но он пока заработал не во всю мощь.

«Вещдоки… почему я так вцепилась в это слово? Вещдоки, вещдоки… ладно, надо пока это отбросить, сосредоточиться на разговоре», – подумала она и спросила:

– Но ведь можно было за столько лет на апелляцию подать?

– А какой смысл? – как-то горько усмехнулся Вознесенский.

– Двадцать восемь…"

"– А мне двадцать восемь в тюрьме исполнилось.