Не верь мне

Угадайте чьи? Правильно, сидящего по-соседству Измайлова, одарившего меня взглядом полным ничем не прикрытой ненависти.

Следующие несколько месяцев оказались гонкой на выживание. Он прятал мои вещи, я заливала его тетради клеем, он подкладывал мне кнопки, я стучала на него учителям, когда он пытался списывать у нашей отличницы Катьки, за что он подговаривал своих дружков, чтобы те дразнили меня ""Воблой"". Раза четыре я почти улетала с лестницы, больно ударявшись разными частями тела, а он случайно получил локтём в нос на уроке физкультуры.

В общем, полгода для нас пролетели весело, с шумом и гамом. Но самым поразительным было то, что все наши баталии прошли незамеченными для взрослых.

Измайлов стоически молчал каждый раз, когда его отчитывали за испорченные вещи, а я находила оправдания в глазах мамы своей невезучести и новым синякам.

А потом было лето и после экзаменов мы не виделись целых два месяца. За это время он успел ещё больше вытянуться и возмужать, а я превратиться из воблы во что-то более женственное и заметно привлекательное.

Первое сентября 10 класса принесло приятный сюрприз со стороны Измайлова. Конфеты, предложение о перемирии и лукавую улыбку, от которой внутри меня что-то впервые дрогнуло.

Наш школьный роман, если его, конечно, можно назвать таковым, завязался как-то незаметно. Сначала просто стали гулять в одной компании, пили пиво в подворотнях, пели песни под гитару и в тайне ото всех курили одну сигарету на двоих за гаражами. Не то чтобы в серьёз, скорее уж просто пробуя границы дозволенного и экспериментируя.

Это была неплохая дружба, в один прекрасный день переросшая во что-то большее.

Всё началось банально. Со всеобщих подколок, когда кто-то из учителей попытался рассадить нас.

-Измайлов отсел от Гордеевой, - потребовал уже стёршейся из моей памяти некто.

Серёжка поначалу притворился глухим, но после того как приказ был повторён ещё более железным тоном, он неожиданно схватил меня за руку и безапелляционно заявил:

-Либо вместе, либо никак."

"На самом деле, мне кажется, что он тогда заартачился просто так, из-за любви к спорам или неподчинению.

И лишь потом, когда все окружающие стали нас звать «либо-либо», он действительно задумался о том, что натворил. Но было поздно. И очень быстро из «либо-либо», мы превратились сначала в краткое «любо», а потом и вовсе в «любовничков». Было смешно. Первые раз сто. Потом обидно. Потом стало раздражать. Почему-то каждый считал своим долгом сунуть свой длинный нос в наши дела.