Сразу после сотворения мира

Он понятия не имел, что именно на ней надето, красивая она или нет, он только знал, что должен немедленно, сейчас же взять ее, присвоить себе, завладеть, разложить на молекулы, а потом собрать в произвольном порядке! Странное дело, пять минут назад ничего такого ему не хотелось, о поцелуях на лавочке и разложении на молекулы он вовсе не думал, и в голове у него выстроилось что-то осмысленное, казавшееся ему важным, а сейчас все осмысленное и важное стремительно выгорало, его пожирал деловитый, веселый, страшный огонь.

Он подхватил ее неловко, поднялся с качалки, неудачно, повалился обратно, и она плюхнулась сверху.

– Я… тяжелая. Не надо меня поднимать. Ну, правда. Мне стыдно.

Он не слушал, что она там бормочет, и ничего не понимал, кроме одного: теперь она лежит на нем, ее одежки задрались, и он получил в свое распоряжение некую ее часть.

– Алеша, я… Подожди, дай я встану!..

Она же не знала, что цивилизации пришел конец и вернулась первобытность!..

Плетнев сгреб ее в охапку, взвалил себе на плечо и потащил в дом, как турецкий воин полонянку, и, кажется, над забором мелькнула чья-то изумленная физиономия, он не обратил никакого внимания.

Ногой – руки-то у него были заняты брыкающейся полонянкой! – он захлопнул дверь, протащил Элли еще немного, смутно понимая, что по лестнице ему не подняться, свалил ее на диван и упал сверху.

Тряпки мешали, в наступившей первобытности не могло быть никаких тряпок, годилась только честная и правдивая нагота, и Плетнев кое-как посрывал и пошвырял их.

– Ты мне нужна.

– Я знаю.

– Тебя слишком долго не было.

– Меня не было всего ничего.

Тут он вдруг мимоходом, внутри пожара, который все разгорался, рассердился, что она его не понимает, это же так просто!..

Она слишком задержалась. Почти опоздала. Он дожил до сорока лет, ничего не зная о первобытности и пожарах. Он был специалистом по фарфору и полированному стеклу, а вот о живом и настоящем не знал. Ему только предстоит учиться, узнавать, каково это – жить, зная, что загореться можно в любую секунду.

И еще какая-то чепуха лезла в голову – леса, холмы, вересковые пустоши, холодный ветер, горящие щеки, растрепанные волосы, на которые невозможно смотреть под солнцем, золото, изумруды, папоротники, изумленные глаза. Свобода, неслыханная, небывалая, невозможная ни с кем, кроме нее.

Он трогал, гладил, тискал, разбирал на молекулы, присваивал, только рассмотреть не было времени – совсем!

Он очень спешил, понимал это и ничего не мог с собой поделать.