Неверный. Месть подам горячей (СИ)

Отец годами вбивал в нас с Кариной привычку к подчинению, подавлял, повелевал. Даже замуж мы вышли за тех, кого указал папа. Он никогда не любил Ивана, но наш брак сулил выгодную сделку с его отцом.

Только после замужества оказалось, что все - обман. Семья Ивана давно разорилась, и брак должен был вытащить их из нищеты. Отец был в ярости, кричал, что мы немедленно должны развестись. Успокоившись, папа понял, что поспешный развод нанесет удар по его имиджу, а я втайне радовалась, потому что полюбила мужа всем сердцем.

- Почему? – прошептала, чувствуя, как немеет сердце, как высыхает, распадается прахом.

Муж жестко усмехнулся, но пистолет держал крепко, дуло смотрело прямо мне в грудь, туда, где умирало сердце.

- Ты толстая и старая, в постели полный ноль, я виагру глотал горстями, чтобы тебя трахнуть, - процедил Иван зло, выплескивая годами копившуюся ненависть, - пока был жив старик, приходилось терпеть, закрывать глаза и иметь тебя через силу, но он сдох и можно послать все на хер.

Его слова жалили, впрыскивали под кожу яд.

Значит, вот как. Брак, который для меня был счастливейшими годами в жизни, для Ивана стал пыткой.

Удивительно, но слез не было. Шок от происходящего был таким сильным, что глаза оставались сухими.

- Мы можем развестись… - голос прозвучал жалобно, умоляюще. Сразу возненавидела себя за просящие нотки.

Никогда не умела противостоять другим, сглаживала конфликты, молча выслушивала упреки, глотала слезы и терпела.

- Нет, пышка, - Иван выплюнул прозвище, которым называл меня с первого дня знакомства.

Шесть лет старалась убедить себя в том, что оно милое. Я действительно была толстой. Это Карина – звезда фитнес-бикини с идеальной фигурой, а я закомплексованная дурнушка, лишившаяся девственности в двадцать семь лет первой брачной ночью. Неуклюжая и неповоротливая.

Но это не давало права мужу и сестре убивать меня!

Следующий вопрос, еще более жалкое «почему?» я проглотила вместе со слезами.

Во мне что-то надломилось, что-то очень важное для жизни, но в то же время злость, пробудившаяся в сердце, дала сил. Впервые я не хотела быть тряпкой.