Не все кошки серы

"

"В этой темноте не было никакого просвета, и Леня подумал, что он уже мертв. Точнее, это подумал не Леня, потому что у сгустка боли, в который он превратился, не было имени. Но потом он понял, что если есть боль — то это еще не смерть. «Если я чувствую боль — значит, я существую…» Кто из великих это сказал?

Хотя там, кажется, было не так, но так — правильнее, честнее…

Напряжение, потребовавшееся для этой мысли, немного отрезвило его, помогло собрать воедино расползающиеся части своего сознания. Леня вспомнил, кто он такой, вспомнил, что делал перед тем, как провалился в эту темноту, в темноту и боль, и испугался.

От этой мысли Леня застонал.

— Кажется, очухался, — произнес совсем рядом незнакомый голос, резкий и раздражающий, как звук скрипнувшего по стеклу лезвия.

Леня снова застонал и открыл глаза.

Он лежал на металлическом полу. Пол слегка покачивался, и Маркиз понял, что его везут куда-то в закрытом микроавтобусе.

— Ты Дед… — догадался Леня и произнес эту догадку вслух, превозмогая мучительную боль в голове и во всех остальных частях своего с трудом оживающего тела.

— Допустим, — проговорил бледный человек. — Ты хотел со мной поговорить?

— Да, — прохрипел Леня, — только твой парень погорячился, и мне худо.

— А чего ты, интересно, хотел? — бледное лицо скривилось, наверное, это должно было изображать улыбку. — Когда ловят крыс, их травят. Травят или бьют ногами.

— Я не крыса, — прохрипел полуживой пленник, — помоги мне сесть.

— Если ты не крыса, — бледное лицо склонилось еще ближе, — то что ты делал в ангаре?

Однако сильные руки подняли Маркиза с пола и усадили на жесткое сиденье.

Они действительно ехали куда-то в закрытом маленьком автобусе. На скамейках, расположенных вдоль бортов, сидело кроме них с Дедом еще четверо бойцов.

Леня попытался повернуть голову и невольно застонал — шею пронзила такая боль, как будто в нее забили раскаленный гвоздь.

Бледное лицо Деда снова скривилось — он улыбался. Его сильные руки схватили Маркиза за шею, жесткие пальцы пробежали по позвонкам, и боль мгновенно отступила, как отступает темнота под лучом мощного прожектора.

Дед отстегнул от ремня плоскую металлическую фляжку и поднес ее к Лениным губам.