Хранитель: Хранитель пограничной крепости. Душа пламени. Встретимся в Силуране

Гайлао сумел склонить на свою сторону не только гарнизон, но и горожан, почти без крови овладел Торшмиром и собирался идти выручать наследницу престола — принцессу Ульгайю.

Гром понимал, что Дракон может стать либо могучим союзником, либо страшным врагом. Поэтому они с Джиларом вызвали Гайлао на переговоры…

— Да… — задумчиво протянула Нурайна, — увидеть бы это зрелище!..

Орешек понимающе кивнул. Ему тоже хотелось бы увидеть, как на глазах у осадившего город войска, на глазах у смотревших со стены защитников Торшмира сошел с белого коня Гайлао — седой, грузный, со шрамом на лице — и пошел, прихрамывая, навстречу возвышающемуся на своем гнедом Джилару.

Орешек ухмыльнулся. В летописях говорилось, что Ульгайе удалось бежать из плена и что в мужской одежде, взяв прозвище Джилар Победитель, она сумела собрать войско для борьбы с узурпаторами…

— Представляешь, каким ударом это было для Грома? — фыркнул парень.

— То, что она — принцесса? Да, пожалуй. А вот то, что Джилар — девушка… уверена, что об этом Гром догадывался. Они пробыли рядом почти год, не слепой же он! Но он помалкивал, я знаю об этом из записок Ульгайи.

— А потом объединенными силами они двинулись на столицу, — мечтательно сказал Орешек. — И отовсюду к ним на помощь шли отряды, большие и маленькие. А Гром стал одним из военачальников принцессы… Интересно, что чувствовала она к человеку, который столько сделал для нее? Ведь Дочь Клана и думать не должна была о парне из Отребья…

— О чем она думала — в записях не сказано, — сухо и неохотно сказала Нурайна.

Орешек прикусил язык: это было куда более потрясающе, чем проигранный в «радугу» престол!

— Но как же Гайлао ее на месте не убил?!

— Ульгайя пишет, что сначала старик разгневался, но потом вспомнил, как прежде его любимица искала у него защиты, стоило ей напроказить, растрогался и пообещал что-нибудь придумать… Надеюсь, ты понимаешь, что никому… и никогда…

— Да что я, дурак — оскорблять Клан Дракона?! — Орешек оценил честную прямоту Нурайны, которая, начав рассказывать, не умолчала даже о том, о чем ей больно было говорить.