Двое. После

бля… ты же меня десять лет знаешь… вы с Камом моя семья… Из-за одного косяка…из-за девки…

По его перекошенному агонией лицу катятся слезы. Поморщившись, я достаю из кармана пачку и прикуриваю сигарету. Все-таки дело вовсе не в сложном детстве. У Таисии оно ненамного лучше, но в ней есть стержень, а у Фиделя его нет. Он готов обвинять весь мир в собственных промахах, она, напротив, постоянно ищет корень проблем в себе. В последнем тоже хорошего мало, но так по-крайней мере честнее по отношению к окружающим.

— Эта девка, как ты выразился, ни разу на тебя не пожаловалась, даже после того, как ты пришел в «Холмы» ей угрожать. Потому что не поверила, что люди такими жестокими уродами бывают. Перед тем, как я изуродую твою рожу и отобью тебе яйца, хочу чтобы ты знал, почему я это сделаю. Потому что ты и три других подонка решили, что могут безнаказанно поиздеваться над ни в чем не повинной девушкой: затолкать ее в машину, разбив ей лоб, до смерти напугать обещанием изнасиловать, а потом выкинуть на холоде посреди трассы, где любой проезжающий мог сделать с ней все, что угодно.

Из-за растущего гнева становится душно и приходится расстегнуть воротник рубашки. Пусть меня там и не было, но представить совсем не сложно: Таисия испуганно вжимается в обшивку сиденья, дрожит от страха, плачет, умоляя ее отпустить. Если мысленно допустить то, что могло произойти, если бы не мой звонок — я попросту его убью.

— А самая твоя большая ошибка в том, что ты выбрал ее.

Я снимаю пальто и отбрасываю его на гору колес. Намеренно неспеша закатываю рукава. В этом заключается часть его наказания — ожидание расправы. Против меня у Фиделя шансов нет — мы оба это знаем, так же как и то, что ему лучше не сопротивляться.

— Я могу извиниться перед ней, — трясущимся голосом предлагает Фидель, цепляясь за несуществующую соломинку спасения. — Пацаны тоже… Могу позвонить… или лично….

— Не нужны Таисии твои извинения.

Потому что она обязательно простит.

Смирившись с фактом, что любые его слова уже ничего не изменят, Фидель начинает пятиться в угол склада. Глаза покрасневшие, но сухие, взгляд затравленный. Зверек, которого загнали в ловушку. Сейчас он как никогда напоминает того четырнадцатилетнего подростка, которого Камиль зашкирку приволок к нам в офис. Грудь окатывает чем-то ноющим, горячим, но это проходит, когда перед глазами встает ее заплаканное лицо.