Чёрная сова

Поверх раны Лагута наклеила толстый слой салфеток и велела прикладывать что-нибудь холодное, лучше снег и лёд в пакете.

— Если обратитесь в санчасть, будет криминальное сообщение в милицию, — предупредила Лагута, обтирая кровь проспиртованной ватой. — Ножевое ранение... Я могу несколько дней понаблюдать, делать перевязки... Не ходите в больницу. Даруту жалко... Да и Германа Григорьевича.

Он услышал в этом глубокое бабское сострадание.

— Пусть придёт Мешков, — прошептал Терехов.

— Слёг с приступом, — ответила она, собирая свою сумку.

Ещё одну его мысль она уловила уже на пороге, открыв дверь, и изложила ответ по-житейски просто:

— Куда мне деваться? Ребёнок от него. Уж лучше так, чем без мужа и отца. Он нашу дочку обожает. Ладно, я утром приду.

И ушла, старательно затворив за собой дверь.

Весь остаток ночи Андрей лежал на царском ложе и слушал биение крови в ране. После ухода средней жены шамана он вспомнил своё язвительное или, скорее, шутливое пожелание, чтобы Иван-царевич влюбился в установительницу атлантов Макуту и увёл её от Мешкова.

Шаман так и не пришёл, хотя на улице начало светать, причём день зарождался солнечный, чистый и почему-то вселял радость бытия, хотя Андрей валялся с порезанной и заштопанной шеей.

Первая мысль, возникшая в стерильном со сна мозгу, была не о вчерашнем происшествии, не о ране, а о том, что слепая художница сейчас затворилась в подземных чертогах, дабы переждать день, что солнце для неё смертельно.

"В десятом часу Терехов вспомнил всё и понял, что и Лагута не придёт, потому что за бортом кунга установилась странная, звенящая тишина, исключающая присутствие людей. В ушах шаманским бубном стучала кровь, и сейчас это было единственным звуком на всём плато Укок.