Жестокие игры в любовь

И бабушка твоя тоже выступила. Так стыдила всех… А её ведь многие родители знают, так что реально стыдно им было.

Вера перевела дух. Затем снова продолжила:

— Ах да, и про то, что сплетня лживая сказали. Директриса это ещё так преподнесла: мол, только насквозь испорченный, извращённый человек способен из такого невинного эпизода выдумать и раздуть такую похабную и лживую историю. И что главное, она велела выяснить до завтра, кто пустил сплетню. Ну, она сразу это спрашивала. Но никто, разумеется, не сознался. Тогда она сказала, чтобы завтра имя виновного было у неё.

Или же, в противном случае, с каждым лично будут разбираться инспекторы на комиссии ПДН. Мол, это уголовка, статья за клевету, плюс — статья за травлю. Назвала даже цифру, я забыла. Короче, пообещала, что всем, и родителям в том числе, устроит весёленькую жизнь. Ты бы видела лица наших!

Вера довольно хмыкнула.

— Особенно Рогозиной! Она прямо белая как мел сидела, а папаша её, наоборот, красный, как Синьор Помидор. А у многих мамы даже плакали, серьёзно.

Сидели платочком глаза вытирали. Короче, никогда у нас такого грандиозного собрания не было! Я аж до сих пор не могу успокоиться, — хихикнула она. — А ты завтра придёшь? Директриса велела, чтобы все перед тобой извинились.

— Я не хотела вообще-то, — растерялась Мика.

— Приди! Пусть извиняются, черти! Уверяю тебя, после сегодняшнего никто и не пикнет больше!

После разговора с Верой Мика подошла к бабушке, та сидела на кухне в задумчивости, сложив перед собой на столе руки. Мика придвинула к ней табуретку, обняла, положила голову на плечо.

— Я так тебя люблю, бабуленька…

32

Страшно ли Мике было идти на другой день в школу? Страшно. Очень! Ещё страшнее, чем накануне. Да вообще — как никогда. Несмотря на заверения бабушки и Веры, несмотря на то, что умом она понимала — это им, одноклассникам, а не ей, должно быть стыдно, страшно и неловко. И тем не менее.

В субботу надо было идти к третьему уроку, к половине десятого. Прекрасная возможность поспать подольше, но хорошо если она от силы пару часов за всю ночь подремала.

А так — лежала и думала. И слушала, как неистово колотится сердце. Думала обо всём: о том, как завтра себя вести с ними, как вообще быть и, конечно, о Жене…

Стыдно было перед ним, конечно, очень стыдно. Тошно делалось, стоило вспомнить, что она ему наговорила. Посмотреть его глазами — так и впрямь вела себя, как неадекватная стерва.

А как он был обескуражен! Он ведь действительно ничего не мог понять. А она слепа.