Все, что мы когда-то любили

А его отец немного поживет для себя – что там осталось?

И совесть пана Ваньковича не мучила.

Из последней больницы Эстер забирала Анна. Тогда, слава богу, была долгая ремиссия. Похожая на тень, существующая где-то между землей и небом, Эстер тихо лежала в комнате Мальчика и смотрела в окно.

Всегда малоежка, есть почти перестала, Анна с трудом скармливала ей ложку каши или бульона. Эстер уходила и понимала это сама. Медленно уходила, спокойно.

И кажется, ей было совсем не сложно покидать этот мир – мир, в котором она так много страдала.

Она почти замолчала, и Анна ее не мучила. Иногда читала ей Чехова или ставила пластинку любимого Брамса. Сидела рядом и держала ее за тонкую, полупрозрачную руку.

Анна настаивала на враче, но Эстер отказалась:

– Хватит меня мучить, Аннушка. Я устала. Устала жить. Если это можно назвать жизнью… У меня к тебе два разговора, вернее, две просьбы. Первая – хочу лежать вместе с Мальчиком.

Кивнув, Анна погладила ее по руке.

– И вторая… – Она замолчала. Было видно, что каждый жест и движение ей давались с трудом, сухие, побелевшие губы едва выталкивали слова.

"– Смотри, как прекрасны осенние клены! – улыбнулась Эстер.

Анна молча кивнула.

Она все сделала так, как просила Эстер, только не смогла не сказать Мареку – понимала, этого он никогда не простит. Сказала и про отца.

На это он ничего не ответил.

Сказала про ключ и документы. Он ответил, чтобы она все забрала себе.

Она отказалась:

– Ну нет, я не согласна. Я к этому не имею никакого отношения. И потом, ты же знаешь, мне ничего такого не надо.