Непристойный танец

Медленно поднял руку – в локте занозой застряла тягучая боль, – потрогал щеку, висок, волосы. Там было мокро и липко, на ладони остался густой мазок крови.

И сразу же новая боль колюче пронзила кровоточащий висок, куснула под ребра…"

"Он не знал, сколько лежал так. Очнулся, услышав хриплый голос Жилинского:

– Сволочь… Что ты сделал, сволочь…

– Упаковал добычу, – сказал Бестужев, улыбаясь окровавленными губами. – Только-то и всего…

– Сволочь…

– Ну, это тема для дискуссий… – откликнулся Бестужев.

Нашарил в кармане портсигар и осторожно сунул в рот тонкую германскую папиросу, придерживая мундштук распухшими губами. Палубу слегка покачивало, пароход целеустремленно вспарывал волны словно огромный равнодушный зверь. Бестужев вспомнил Андрея Болконского – в самом деле, перед огромным куполом неба, серого с синими прорехами, казались крохотными и бессмысленными и пароход, и они оба, две шахматных фигуры с разных краев доски, абсурдным образом связанные воедино красивой и опасной женщиной, которой уже не было в живых, два уличных мальчишки, игравших в казаков-разбойников под величественным небосклоном…

– Дай закурить, сволочь…

– А повежливее? – спросил Бестужев, не поворачивая головы.

– Дайте, мы же русские люди…

– Ценное наблюдение, – сказал Бестужев, приподнялся на локте и сунул своему пленнику в рот папироску, поднес огонь, прикрывая его ладонями.

Какое-то время они молчали, потом Жилинский, неловко передвинув папироску губами в угол рта, спросил:

– Она что, и в самом деле рассказала про «Виллу Родэ»?

– Вздор, – усмехнулся Бестужев.

Жилинский, глядя в небо с непонятной и странной в его положении беззаботной мечтательностью, протянул:

– Ну, конечно, «Вилла Родэ»… Она уже тогда умела блистательно пренебрегать приличиями, без колебаний согласилась поехать со мной в это злачное местечко… Там все и произошло, я был ее первым мужчиной, слышите, вы?!

– А я, сдается мне, последним, – устало ответил Бестужев.