Развод и девичья фамилия

«Господи, Кира, – говорила теща, – зачем ты ему это рассказываешь, он тебя даже не слушает! Он же пэтэушник!»

Он не перестал быть «пэтэушником», даже когда защитил докторскую.

Странно, но на тещу он никогда по-настоящему не обижался. Она была веселая и славная, и он прекрасно знал, что она веселая и славная, и они словно заключили непонятный и тайный от всех договор – она его как бы ругает, а он этого как бы не замечает.

Когда Сергей ушел, теща расстроилась так, что угодила в больницу. Он приехал туда, подгадав время, чтобы не попасться Кире на глаза – тогда они совсем не могли друг друга видеть, – и теща сказала, взяв его за руку печальной холодной рукой: «Как же ты так, сыночек?.

И этот невесть откуда взявшийся «сыночек», и печальная рука, и больничное серое белье, так ей не шедшее, так исказившее все еще молодое, всегда веселое розовощекое лицо, похожее на лицо Киры, произвели на него странное и сильное впечатление.

Он вышел из больницы в полной уверенности, что кончилась жизнь.

Жизнь кончилась.

В молодости он занимался бегом – серьезно занимался, он все на свете делал серьезно, – и знал, что нет ничего хуже, чем эта гребаная прямая, на которой легче умереть, чем добежать.

В только что снятой квартире, среди обшарпанного, много лет сдаваемого «внаем» неуюта, среди неудобных, непривычных, подло чужих вещей, в полном одиночестве он несколько дней пил, чего не делал никогда в жизни – ни до, ни после развода. А потом еще несколько дней приходил в себя, взяв на работе отпуск, а потом позвонил тесть и сказал, что «дело идет на поправку», и Сергей как будто вынырнул на поверхность и перестал задыхаться и выворачиваться наизнанку.

Бревно бесчувственное и есть. А как же иначе?..

Перестрадав Таганку, Сергей оказался на Волгоградском проспекте, и тут дело неожиданно пошло веселее. До Малаховки он доехал за двадцать минут, но все равно получалось, что до Парижа он добрался бы быстрее.

Со стороны ворот, где участок как будто чуть-чуть понижался, в марте всегда была непролазная грязь, и Сергей остановил машину с другой стороны дома, у калитки с замшелым петухом на столбушке.

«Иди свою машину шкурь, – говорил ему тесть грозно, – а петуха оставь в покое».

И теперь, значит, он никто. Чужой человек.

Калитка изнутри была заперта на щеколду, и Сергей долго пытался ее подцепить, вывозив руку в серой плесени, а щеколда все не поддавалась.