Развод и девичья фамилия

Батурин говорит, что скоро всех отпустят, только какие-то показания запишут, хотя я понятия не имею, что я должна… показывать.

– Поговори со мной, – вдруг сказал Сергей, – поговори со мной, Кира.

– Поговорить? – переспросила она.

– Не выключай телефон. Поговори. То есть ты можешь с кем угодно говорить, но так, чтобы я тебя слышал.

Она молчала.

– Кира?

Она еще помолчала.

– Ты… сильно испугался, да?

– Да, – сказал он, – да. Я сильно испугался. Я хочу забрать тебя домой. Прямо сейчас. Это можно?

– Нет, – она улыбнулась, – нельзя.

– Я слышал, – возразил он.

Вообще он говорил как-то странно, и Кира никак не могла понять, что там с ним такое.

– Подъезжайте к оцеплению, Серый. А Тим? Он тоже испугался?

– Да. Но меньше… меня. Кира, пожалуйста, не выключай телефон. Пожалуйста.

Ей вдруг вспомнилось, как он объяснялся ей в любви – совсем недавно, лет шестнадцать назад. Она даже запах вспомнила – мороза и овчины от его доморощенной дубленки.

– Кира, поговори со мной.

– Телефон сожрет все мои деньги.

– Черт с ними. Я заплачу.

Почему он в такой панике? Ведь все позади! Никогда в жизни ее муж не боялся за нее – он был так уверен в себе, в ней, в жизни, что, даже когда она рожала Тима, был совершенно спокоен. Мама потом говорила, что «это не муж и не отец, а бревно бесчувственное».

Он всегда был непробиваемо и тупо убежден, что все будет хорошо.

А сейчас? Что с ним такое?

– Пошли, – поторопил Батурин, – во-он туда, где Креп. Аллочка, ты… вы можете идти?

– Могу, – мрачно сказала Аллочка, – я теперь все могу.

Кира сунула в карман телефон, так и не нажав «отбой», и некоторое время помнила о том, что Сергей совсем рядом, в маленьком телефонном тельце, болтающемся в кармане, а потом забыла.

Батурин уезжал почти последним, когда сумерки уже засинели между домами, и небо стало темней и выше, и по-вечернему остро запахло землей, взрытой колесами тяжелых машин, утренним дождем, так и не убравшимся с тротуаров, жареным мясом из ресторанчика напротив.