Княжна Разумовская. Спасти Императора

Князь протянул руку и усадил меня к себе на колени. Я почувствовала тепло его тела даже сквозь ткань халата и невольно смутилась.

— Решил сделать это. Если я не отправлю это письмо, если не поставлю точку в этой истории, мне не будет покоя, — Георгий чуть прищурился.

Его губы изогнулись в слабой усмешке.

Я молчала, пытаясь подобрать слова. Князь убрал листок на стол и обеими руками обхватил меня за талию. Теперь он смотрел мне прямо в глаза.

Я видела решимость в его взгляде, ту непоколебимость, которая и привлекала, и пугала меня одновременно.

Он притянул меня ближе, пока я не почувствовала, как его губы коснулись моего виска.

— Делай, как считаешь нужным, — выдохнула я ему в шею. — Я буду рядом.

***

После отъезда Михаила Архангельское вновь впало в сонную тишину. Георгий получал от графа письма и зачитывал мне интересующие нас обоих отрывки: Серж ни на одном допросе больше ни в чем не сознался, а про мои слова сказал, что после падения с лестницы я слегка помутилась рассудком, и мне начали казаться вещи, которые не происходили в действительности.

Каков наглец!

Михаил писал, что верит мне, а не братцу, но был связан по рукам и ногам, и не мог противостоять всем в одиночку. Мой отец давил, желая побыстрее закрыть дело, осудить сына на каторгу или отправить в ссылку. Торопился закончить со всем к возвращению Государя и к балу, который должен был вскоре состояться.

Я искренне считала, что мы на него не поедем. Не после всего, что случилось.

Не после этого добровольного изгнания в Архангельское. Но когда в имение пришло роскошное приглашение на гербовой бумаге, Георгий едва заметно скривил губы и посмотрел на меня. И кивнул.

И за три дня до дня бала мы вернулись в слякотную Москву. Снежная сказка в Архангельском, разбавленная попыткой Сержа меня убить, закончилась.

В городском особняке меня ждали наряды от модистки. И новое бальное платье. Я ахнула, когда увидела его.

Нежнейший шелк глубокого сапфирового оттенка отливал загадочным блеском даже при дневном свете из окна.

Лиф был украшен тончайшим кружевом, словно паутиной. Глубокое декольте открывало ключицы, рукава едва держались на плечах. Почти вся рука оставалась обнаженной, что делало платье еще более смелым, чем позволяла мода. Юбка каскадами спускалась вниз, слои легкой органзы создавали эффект облака, окутывающего фигуру.

— Оно великолепно, — выдохнула я, не в силах оторвать взгляда.