Хаски и его Учитель Белый Кот, Том II

Однако сейчас, как он мог не понять?

До того, как возродиться, он остался совсем один в огромном Дворце Ушань.

Как-то раз ему приснились прежние времена, когда он был учеником старейшины Юйхэна, и он проснулся с твердым намерением посетить свою старую комнату в общежитии. Толкнув дверь, Мо Вэйюй вошел в маленькое скромно обставленное жилище. Здесь очень давно не убирали, и все уже покрылось слоем пыли.

Взгляд упал на маленькую жаровню, когда-то брошенную кем-то на пол. Он поднял ее, подержал в руках и автоматически захотел поставить на место.

Эти годы так быстро пролетели… Сейчас же он, на мгновение потеряв почву под ногами, стоял посреди комнаты с маленькой жаровней в руках.

— Эта жаровня, где она стояла?

Он не мог вспомнить.

Хищный взгляд скользнул по людям, съежившимся за его спиной. Лица их были смазаны и размыты. Он не знал, кто они, и не смог бы назвать ни одного имени[98.3].

Естественно, эти люди не знали, куда их Император в молодости привык ставить жаровню.

— Эта жаровня, где она стояла?

Он не мог это вспомнить.

Поэтому как мог Мо Жань не понять чувства Сюэ Чжэнъюна?

— Иногда я вдруг вспоминаю какую-нибудь шутку из своей юности и, забываясь, произношу ее вслух. А потом осознаю, что рядом не осталось никого, кто смог бы понять ее.

Сюэ Чжэнъюн опять сделал глоток из фляги, потом опустил голову и рассмеялся:

— Твой батя, мои братья по оружию… твой учитель… эх!..

Его речь струилась безудержно, как горный поток:

— Жань-эр, сынок, а ты знаешь, почему этот пик называется «Ааа»?

Мо Жань знал, что не стоит этого говорить, но все его чувства были в слишком сильном смятении, и он не хотел снова слушать рассказ Сюэ Чжэнъюна о смерти отца, поэтому просто ответил:

— Знаю.

— А, — ошеломленный Сюэ Чжэнъюн моргнул. Потом, видимо что-то поняв, подмигнул, от чего стали видны слезинки, затаившиеся в морщинках в уголках глаз. — Твоя тетя тебе рассказала?

— Да.

Сюэ Чжэнъюн, старательно утерев слезы, глубоко вздохнул и сказал:

— Хорошо, хорошо.

Мо Жань никогда не рыдал в голос. Возможно потому, что он прожил две жизни, его сердце стало тверже железа. По сравнению с душераздирающей болью, которую он испытал, потеряв Ши Мэя, сейчас внутри него был полный штиль.