Запретная страсть мажора (СИ)

Папаху начисто срывает не только у Кира.

Тяжелая истома заполняет мое тело, отзываясь на ласки, а Дикаев себе в них не отказывает. Придавливая меня собой к постели, он уже хозяйничает под свитшотом, обжигая мою кожу своим жаром. Поцелуи в шею окончательно лишают меня воли. Я выгибаюсь навстречу его рукам, цепляюсь за его плечи, запускаю пальцы в волосы.

Сердце ухает набатом, гоня по венам кровь, будто доставляющую пламя в каждую клеточку. В целом мире нет ничего кроме Кира, он заслоняет собой все.

Оторвавшись от моих губ, он смотрит на меня, как пьяный.

– Олька… – хрипотца в его голосе отзывается во мне, заставляя сладкую тяжесть внизу живота пульсировать. – Ты моя. Совсем моя. И сейчас до конца будешь.

Глава 38. Кир

Я торчу на балконе в ожидании этой звезды, а ее нет. Пять минут. Шесть. Семь. Я уже собираюсь попросить у хрыча-соседа подзорную трубу, блядь, когда Истомина приезжает.

И на ком!

Дверку ей открывает гандон-Сашенька!

В глазах красная пелена.

Сейчас я козе все выскажу.

Но когда открываю дверь и вижу ее мордаху с выражением «ну давай, предъяви мне что-нибудь», меня переклинивает.

Сейчас я тебе, сивая, предъявлю.

Сделаю шелковой. Я теперь знаю, как.

А Олька-зараза отвечает на поцелуй. Не то спецом, не то просто, только у меня от этого кукушка совсем гнездо покидает.

Она теплая, мягкая, пахнет цветами и гелем для душа. И какой-то хуй ее нюхал. Пометить. Срочно. Все мое.

И чтоб стонала, признавая, кто хозяин.

Стаскиваю какие-то тряпки с нее, плащ, что ли, и тащу в комнату.

Коза не сопротивляется, даже когда я стаскиваю с нее копытца.

Она такая податливая, что меня уносит.

И кожа у нее такая гладкая под очередной тряпкой, от который мы сейчас избавимся. Я целую и целую Истомину, не могу остановиться, потому что ей нравится, я чувствую, как она отвечает, это упоительно.

Я с трудом отрываюсь от ее губ, чтобы посмотреть на ее желание.

Поплыла моя малышка, раскраснелась.

Я пощипываю ее наглые сосочки, забравшись под лифчик, но этого мало.

– Олька… – предупреждаю я, пока еще могу говорить. – Ты моя. Совсем моя. И сейчас до конца будешь.

Она смотрит на меня, и в глазах поволока с дурнинкой, кумар, который меня забирает. Блядь. Руку даю на отсечение, Истомина там уже тает.

Это мысль гонит меня вперед, требует, чтобы я занозу сдавил, затискал, расплющил собой.