Яков. Воспоминания (СИ)

Виноват, — и он быстро, почти бегом покинул склад.

Я взглянул на Анну. Она была бледна, в глазах стояли слезы:

— Вы же мне сказали, что все миновало!

Я покачал головой, не зная, как объясниться, как успокоить ее:

— Я…

— Вы меня обманули! — она отступала от меня с каждым словом.

Что ж… Ревность сделает то, чего не может сделать разум. Обиженная, она наверняка забудет обо мне, переключив свое внимание на более подходящий объект. И я сказал жестче, чем хотелось бы:"

"— Разве я обязан оправдываться?

— Нет-нет! — замахала она на меня руками.

— Конечно, нет! — и выбежала прочь в слезах.

Я смотрел ей вслед и чувствовал себя распоследним мерзавцем. Причем не за то, что ответил на нежный ее поцелуй. А за то, что обидел ее, за эти вот ее слезы. Я знал, что поступил правильно, как должно, но категорически не понимал, почему при этом я чувствую себя таким несчастным.

Вечером я, как всегда, засиделся допоздна с бумагами. Домой идти не хотелось. Да и чувствовал я, что сегодня вряд ли засну. В дверь кабинета медленно и осторожно зашел Коробейников.

Похоже, он во всей полноте осознал, что натворил сегодня, потому что вид у него был виноватый и крайне несчастный:

— Яков Платоныч, — обратился он ко мне смущенно. — Что же это Вы засиделись? Дело ведь закончили.

— А вы что, — раздраженно спросил я, — взяли моду заботиться обо мне?

Коробейников сник еще больше:

— Из моих окон видно, что в кабинете свет горит. Ну, вот я подумал, вдруг что…

— Ничего, — улыбнулся я в ответ на неловкую его заботу, — идите спать.

Вздохнул. Посмотрел на меня длинно, не решаясь то ли что-то спросить, то ли что-то сказать. И, так и не набравшись смелости, поплелся к двери.

И уже в дверях затормозил, вспомнив:

— Посыльный принес для Вас письмо…

И он отдал мне маленький конверт, надписанный изящным, аккуратным почерком. Почерк мне знаком не был. Но я все равно знал, от кого это письмо. Знал это, видимо, и Антон Андреевич, потому что передумал уходить и присел у стола, ожидая, пока я прочту. Видимо, в простоте своей, он считал, что мне может понадобиться утешение.

Уже, небось, и слова подбирал. Пришлось его выставить, твердо и недвусмысленно. В утешениях, особенно от моего юного помощника, я не нуждаюсь, и нуждаться не буду. Но и читать письмо при нем мне не хотелось. Наконец-то Коробейников ушел, третий раз пожелав мне доброй ночи, и я открыл письмо.

«Яков Платонович. Я очень прошу Вас забыть это досадное недоразумение, которое случилось между нами. Не утруждайте себя объяснениями.