Яков. Воспоминания (СИ)

— А потом лошадь понесла. Куда они ехали? — спросил я Ульяшина, направляясь к экипажу, чтобы осмотреть второе тело."

"— В Кострому, Яков Платоныч, — ответил околоточный. — Купец этот, Карамышев, нашел икону и обратился в управление, чтобы с находкой сопроводили его до Костромы, стало быть, к Ипатьеву, на Благочинку.

— С какой целью? — уточнил я.

— Не могу знать, — ответил Михаил Иваныч, — при мне они только с прошением приходили.

— А кто они?

— Купец Карамышев, — пояснил Ульяшин, — и с ним иерей был, отец Федор.

— Антон Андреич, — обратился я к Коробейникову, — нужно будет найти этого батюшку.

— Найдем, — заверил меня мой помощник.

Я оглядел следы на снегу. Похоже, убийца все же был один. Прибыл он верхом, и подковы у его лошади весьма необычные. И следов от ног только один комплект.

— Здесь он догнал повозку, — сказал я, рассмотрев следы, — спешился зачем-то, а потом обратно вскочил на лошадь и ускакал. На наше счастье подковы приметные. Антон Андреич, сделайте снимки крупно.

— Никак нет, — сказал он, — не нашли.

Ну вот и ответ на вопрос, зачем он спешивался. А также и зачем убил. Нужно будет расспросить отца Федора об этой иконе поподробнее. Какая бы она не была старинная, но неужто ее стоимость такова, чтобы застрелить двух человек, один из которых еще и полицейский?

— Осмотрите все вокруг, — велел я городовым, — только смотрите следы не затопчите.

Мы с Коробейниковым подошли к стоящему на обочине экипажу и заглянули внутрь.

— Живой он! — сказал я Коробейникову изумленно и свистнул, подзывая городовых. — Сюда всем! Бегом! Берите пролетку, срочно в больницу, — велел я подбежавшему Ульяшину. — Гоните, что есть мочи.

Околоточный кинулся за пролеткой, одновременно ругая подчиненных последними словами за то, что не обнаружили, что купец жив еще.

Отец Федор нашелся, как ему и полагалось, в своем приходе. Услышав от Коробейникова о случившемся несчастье, он легко согласился проехать в управление и поделиться сведениями. Был он пожилым уже человеком со строгим лицом, далеким от всякой благости. Видно было, что в служении его привлекает скорее аскеза, нежели сострадание. И его высокомерие, которое хотелось назвать гордыней, сильно мешало нашему общению.