Яков. Воспоминания (СИ)

— Если бы Сеславин был преступником, — пояснял я Коробейникову по возвращении в управление, — он бы взял воображаемый нож в левую руку, чтобы ввести нас в заблуждение, ведь удары были нанесены явно правшой.

— Но ведь он не знал, — продолжил мою мысль Антон Андреич, — что Андрэ был убит правой рукой.

— Ну конечно не знал, — ответил я раздраженно. — Он не убийца. К тому же, судя по направлению нанесенных ударов, убийца был невысокого роста.

— А нож? — спросил Коробейников. — Нож ведь у Сеславина?

— Доктор Милц не нашел на ноже никаких, даже малейших следов крови, — сказал я.

— К тому же, лезвие чуть шире, чем порезы на теле Андрэ.

— Что касается портье, он спал ночью, — продолжил мой помощник размышлять вслух, — и соответственно, Сеславин мог запросто пройти к мадам незамеченным.

— Да нет, — отмахнулся я, — ночью он был в борделе. Решил, видно, самостоятельно найти себе спутницу на время пребывания в Затонске.

— А такие сведения откуда? — заинтересовался Коробейников.

— Я вчера заходил в бордель, — пояснил я ему.

— Вот оно что! — понял Антон Андреич. — И как?

Я посмотрел на него с некоторым изумлением. Это он серьезно или снова шутит в попытке меня развеселить? Так за такую шутку я ведь могу…

— То есть, я хотел сказать, — зачастил Коробейников, правильно истолковав мой взгляд, — он нашел то, что искал?

— Да нет, — ответил я, считая инцидент исчерпанным, — все девушки показались ему слишком вульгарными по сравнению с его идеалом.

Дверь вдруг отворилась, и на пороге возникла Анна Викторовна.

Вот и мой идеал пожаловал. Ее и сравнить не с кем, она лучшая. А если быть точным, единственная. Невероятно красивая и такая же невероятно далекая. Как же я соскучился по ней, просто невероятно.

— Добрый день, — сказала Анна Викторовна, — не помешаю?

Сегодня в ее голосе не было обычной радости. Видно, она долго пыталась избежать этого визита, не желая видеть меня вновь, но мир духов оказался настойчив.

— Да нет, — ответил я со вздохом, — Вы проходите.

Как же у меня болит сердце при взгляде на нее.

Неужели ничего нельзя изменить? Может, рвануться все-таки, выставить сейчас Коробейникова под любым предлогом и попробовать поговорить еще раз?

И что я скажу? Ничего ведь не изменилось. Да и не станет Анна меня слушать больше. Она ведь сказала тогда, чтоб я не беспокоил ее до тех пор, пока не смогу сказать все. А когда я смогу? И смогу ли хоть когда-нибудь?

И не важно, могу ли я без нее жить. Нужно жить, долг велит.