Яков. Воспоминания (СИ)

Этому сегодня явно повезло, и он обратился ко мне важно, с полным осознанием ответственности своей миссии:

— Яков Платоныч, Вам записка-с! — и уточнил: — От дамы-с!

— От дамы? — удивился я. — От какой дамы?

— По виду из столицы будут-с, — пояснил посыльный. — Просила, чтобы лично в руки.

Черт, Нина приехала. А я вовсе про нее забыл! Краем глаза я увидел, как Анна перестала улыбаться, опустила голову. Ну почему всегда все так не вовремя! Мы так славно беседовали!

Я забрал записку у посыльного и отослал его. Вернулся на свое место, небрежно бросив записку на стол, и снова обратился к Анне Викторовне:

— Так, о чем мы?

Ну, нет, господин Штольман.

Анна небрежно взмахнула рукой, чуть нервно поправила локон:

— Можете прочесть, я подожду!

— Да нет, напротив. Это подождет.

Анна Викторовна посмотрела мне в глаза долгим взглядом. Что-то увидела? Не знаю. Но продолжать разговор ей уже явно не хотелось:"

"— Я только прошу Вас, — произнесла она, поднимаясь со стула, — навести справки о Садковском.

И вышла из кабинета, не улыбнувшись мне на прощание.

Я посмотрел ей вслед. Затем на записку, лежащую на моем столе. Женщины! Кое в чем они все абсолютно одинаковы!

Но записку все же нужно было прочесть. В свете известий от полковника Варфоломеева, полученных мною давеча, приезд госпожи Нежинской в Затонск приобретал несколько иную окраску. Придется, видимо, с ней встретиться и постараться выяснить, что же привело госпожу фрейлину в провинцию на самом деле.

Мы сидели за столиком и беседовали. Горели свечи в канделябрах, негромко играл рояль. В ресторации уездного Затонска она выделялась, как роза среди полевых цветов, привлекая к себе невольные взгляды посетителей. Фрейлина Ее Величества Императрицы Нина Аркадьевна Нежинская. Она ничуть не изменилась с тех пор, как мы с ней виделись в последний раз. Такая же прелестная и утонченная. Такая же неискренняя и опасная. Когда-то она привлекала меня именно этой своей опасностью.

Теперь же, когда я знал о ней то, что знал, она была мне неприятна. Неприятна была ее неискренность, вечная ее игра. Неприятна была ее манера разговаривать со мной так, будто и сомнений не было в том, что наши отношения незыблемы, что они продолжаются по-прежнему. Как если бы у нее были на меня какие-то права. Даже ее манера произносить мое имя на немецкий манер меня раздражала теперь.