После

Я рассказывала Хардину, как ушел мой отец, что мне не нравится в маме, про мои страхи – то, чего я никому не рассказывала. Хардин, видимо, доволен полученной информацией; улыбаясь, он соскакивает со стула и придвигается ко мне. Он берет мои руки в свои и тянет к себе.

– Что бы ты хотела знать, Тесса? – спрашивает он.

Я таю. Наконец-то он готов рассказать о себе. Я теперь гораздо ближе к тому, чтобы выяснить, почему этот тяжелый, злой человек иногда может быть таким прекрасным."

"Мы с Хардином лежим на кровати, глядя в потолок, и я задаю ему сотню вопросов.

Он рассказывает о городе, где он вырос, Хэмпстеде, и как хорошо там жилось. О первом шраме на колене, который он получил, когда учился кататься на велосипеде без дополнительных колес, и как его мать испугалась крови. В тот день – весь тот долгий день, – когда мама учила его кататься на велосипеде, отец провел в баре. Он рассказывает о начальной школе, как он большую часть времени читал. Он никогда не был особенно общительным, а когда стал старше, его отец пил все больше, и родители ругались все чаще. Рассказывает, как его выгнали из школы за драку и как мать умоляла позволить ему вернуться. Он начал набивать тату в шестнадцать; его друг делал их в подвале своего дома. Первая татуировка была звезда, после первой ему хотелось еще и еще. Он говорит, что нет особого объяснения, почему он не забивал спину; просто еще не собрался. Он ненавидит птиц, несмотря на то что на его ключицах есть две татуировки с птицами, и любит классические автомобили. Лучшим днем в его жизни был тот, когда он научился водить машину, а худшим – когда родители развелись. Отец бросил пить, когда сыну исполнилось четырнадцать, и теперь пытается наверстать эти ужасные годы, но для Хардина это время уже безвозвратно прошло.

От всей этой информации у меня кружится голова. Я чувствую, что, наконец, его понимаю. Есть еще многое, что я хотела бы знать о Хардине, но он засыпает, рассказав мне об игрушечном домике из картонных коробок, который они с другом и мамой сделали, когда ему было восемь лет.

Я смотрю, как он спит, и теперь он кажется намного моложе. Я знаю о его детстве, оно было бы счастливым, если бы отцовское пьянство его не испортило и не вырастило сегодняшнего озлобленного Хардина. Наклонившись, целую его в щеку и ложусь рядом.

Не хочу его будить и осторожно тяну одеяло к себе. В ту ночь в моих снах мелькают мальчики, падающие с велосипеда.

– СТОЙ!

Я мгновенно вскакиваю от страдальческого голоса Хардина.