Морской волк

Серебро представляли турские гроши (гро турнуа), равные двенадцати денье, его собратья английский гроут с головой в короне с четырехрадужным обрамлением на аверсе и крестом на реверсе и пражский грош с короной на одной стороне и шагающим на задних лапах львом на другой, а также семь наполовину медных денье. Безухий Жак просветил меня, что король строго-настрого запретил хождение иностранных монет во Франции. Их надлежало обменивать у назначенных королем менял по установленному курсу, явно заниженному, но, как понимаю, многие не знали о королевском указе и знать не хотели.

Я решил, что пражского гроша с лихвой хватит на оплату моего пребывания в трактире, поэтому кинул его на стол рядом с куриными костями. Заодно избавил себя от необходимости лишний раз нарушать королевский указ. Поскольку Фламандец сразу после боя стремительно вышел из зала во двор, я обобрал и третий труп. У этого денег было еще меньше, всего три денье. Шлем, кирасу и плащ рыцаря надел, остальное завернул и завязал в другие два плаща. За две ходки вынес на улицу трофеи и свое оружие.

К коновязи были привязаны три лошади. В центре — вороной жеребец, скакун среднего качества, а по бокам — соловый и рыжий, оба намного хуже. Лодка мне теперь ни к чему. Старый рыбак вчера оказался в нужное время в нужном месте и стал богаче, потому что подобное произошло со мной сегодня. В переметной суме, прикрепленной к седлу вороного, был большой кусок копченого окорока и каравай хлеба. Я приторочил трофеи к седлу рыжего, а винтовку и сагайдак с колчаном — к седлу вороного.

Соловая лошадь как бы трофей Фламандца.

Он выехал со двора на сером жеребце, дорогом иноходце, остановился, наблюдая за мной.

Когда я привязал повод рыжего к седлу вороного и сел на последнего, Фламандец спросил:

— Третьего оставил мне?

— Его хозяина убил ты, — ответил я.

— У меня к тебе предложение: если проводишь меня до Тура, получишь и третьего коня, — сказал он.

— Мне показалось, что ты кому-то очень сильно мешаешь. Рядом с тобой может случиться так, что мне и одной лошади будет много, — сказал я.

— Добавлю десять экю, — повысил Фламандец.

— Тридцать, — потребовал я.

Сошлись на двадцати пяти. Звали его Жаном Дайоном, сеньором дю Людом. Я подумал, что сеньоры в эту эпоху измельчали.

— Мне кажется, нам надо поторопиться, — сказал он после того, как мы познакомились.

— Тебе виднее, — произнес я.

Называть его на «вы» у меня язык не поворачивался. Льстить ему мне ни к чему. Провожу до Тура — и разбежимся.