Моя. Я так решил

Нереально прекратить целовать, прижимать, умирать от кайфа. Останавливаться — нереально! Только двигаться, сильнее, сильнее, сильнее! Выбивать из этих мокрых губ крики, ловить их своим ртом, глушить, сжимать за шею, с удовольствием ощущая, как бьется доверчиво прямо под пальцами пульс. Не пульс — жизнь ее бьется у меня под рукой, словно птенец в гнезде. Накрыть ладонью, держать, ощущая свою власть, свою силу. То, что она — твоя, полностью.

Она изгибается под тобой, стонет, кричит, слезы заливают глаза, такие красивые, такие штормовые сейчас.

Так бывает разве? Ты не думал, что так бывает, не предполагал.

А оно — вот.

Все твое сейчас.

Она плачет, стонет и кончает. Доверчиво льнет к твоим грубым ладоням, полностью доверяя тебе свою жизнь.

И все, что ты можешь в этот момент испытывать — это беспредельное, самое сладкое в мире удовлетворение.

И когда она затихает в твоих руках, слабо выдыхая и всхлипывая, обнимая тебя за мокрую шею и пряча влажный взгляд, приходит понимание.

Ты добился этого, придурок. Ты — получил ее, свое сокровище. Свое самое важное на свете.

Не проеби теперь, дурак. Не проеби только.

* * *— Знаешь, — говорит Эвита, вытягивая вверх по деревянной стене ноги, и я залипаю на них. Опять. Когда-нибудь мне надоест на нее смотреть? Облизывать взглядом? Нет. Никогда не надоест. Никогда. — Знаешь… Это очень странное чувство… Я думала, что уже никогда… Когда ты там, в Вижье, вступился за меня… Это было безумие какое-то.

— Кто тебя научил? — я сижу, привалившись спиной к стене, курю расслабленно, смотрю то на Эвиту, то на ее ступни рядом — по дереву.

Мы с Эвитой на втором этаже, валяемся на здоровенной кровати, полностью разворошенной и испытавшей себя на прочность суточным секс-марафоном. Хотя, если я хоть что-то понимаю, кровать эта видала и не такое. Мася же где-то спала со своими хоккеистами… Но мы, конечно, тоже не подкачали.