Многая лета

Чтобы обрести душевное равновесие, он должен был видеть Настю каждый день, хотя бы мельком, чтобы дома неспешно перебирать в памяти, как она ходит по коридору, как перекидывает через плечо косу с вплетённой голубой ленточкой, как смеётся или грустит.

У неё такие чудные брови: тонкие, подвижные, и внутри, за ними, наверное, столько интересных мыслей. Знать бы, какая из мыслей, хоть самая мимолётная, посвящена ему… Так никогда и не отводил бы взгляд от её лица!

Перед майскими праздниками он был уверен, что Настя тоже отличает его среди других парней.

По уговору с друзьями он должен был уехать на стойку в начале октября, но постоянно оттягивал отъезд в яростной надежде, что Настя одумается, однажды постучит к нему в комнату и негромко скажет:

— Знаешь, Саша, я поняла, что хочу строить Магнитку.

На прошлой неделе в Смольном предательски убили Первого секретаря Ленинградского обкома ВКП (б) товарища Кирова[56]. Вдруг Настя, как многие другие юноши и девушки, захочет отомстить за его смерть ударным трудом, или даже подаст заявление на вступление в комсомол? Почему нет? Всё возможно.

Внезапно вскочив, он схватил с гвоздя пальто и шапку: надо немедленно пойти к Сабуровым и, в конце концов, прямо спросить Настю, что произошло и какой ответ она хочет дать убийству Сергея Мироновича.

Он не успел уйти, потому что по коридору прогрохотали шаги нескольких человек и вместе с клубами пара в комнату вошли трое милиционеров.

Он перехватил испуганный взгляд матери и перекошенный в немом крике рот бабушки.

— Ты Александр Ковалёв?

— Я.

По привычке комсомольского вожака он пригладил волосы и по-военному вытянулся.

Один из милиционеров сурово нахмурился:

— Прошу пройти с нами.

* * *Второго декабря 1934 года в Ленинграде стали вывешивать траурные флаги. Газеты задерживались с выходом. Ничего не понимающие горожане строили самые разные догадки, одна другой тревожнее.