Измена. (не) Любимая жена (СИ)

Если бы он не повернул тогда голову, не выглянул в окно своего роскошного Audi, никогда позже не вошёл бы в нашу лавочку и не придумал банальный предлог:

— Мне нужен букет. Для матери.

— А какой повод? — при взгляде на посетителя у меня дыхание перехватило, до того он был хорош и совсем не соответствовал нашему скромному интерьеру в своём шикарном деловом костюме.

— Без повода, — его губы тронула тень улыбки. — Чтобы дарить любимой женщине цветы, повод не нужен.

А спустя пару недель букет из ста белых роз доставили прямиком к порогу моей съёмной квартиры.

Я над этим букетом море слёз пролила, но для проформы вознегодовала, мол, у меня и ваз-то столько не сыщется, чтобы все розы сберечь.

Спустя час в мою крохотную квартирку доставили дюжину молочно-белых дизайнерских ваз.

Воспоминания жгли калёным железом.

Но ладно бы только воспоминания. Все настоящие испытания оказались впереди, когда мы наконец добрались до нашего загородного дома.

Выбравшись из авто, я побрела к крыльцу, отказавшись от Сашкиных попыток сопроводить меня чуть ли не до самой спальни.

Мне нужно побыть одной. Собрать вещи. Решить, куда я съеду отсюда хотя бы на время.

Находиться под одной крышей с ним я попросту не смогу.

Я бросила взгляд на лежавшую у кровати дорожную сумку.

В роскошный дом Германа Ахматова я вошла, что называется, голой и босой. Такой отсюда и уйду. Мне ничего от него больше не нужно. Мне никогда ничего и не было от него нужно, кроме него самого.

Но стоило мне выйти из ванной, где я вместе со слезами смыла с лица остатки косметики, как дверная ручка лихорадочно дёрнулась и послышался глухой голос мужа:

— Лиля, открой. Сейчас же. Иначе я её вышибу.

Глава 4

— Ты меня слышишь?

Я конвульсивно сглотнула, но сухое горло обожгло воздухом.

Выбора он мне не оставлял. Герман был человеком бескомпромиссным и пустым переговорам предпочитал действия.

Перебросив намокшие волосы через плечо, я бросила полотенце на кровать и отомкнула замок.

Нет, просто сейчас мне хотелось быть от него как можно дальше. Слишком больно всё, слишком свежо.

Дверь отворилась. Герман стоял на пороге, в брюках и полурасстёгнутой рубашке. Кажется, так и не потрудился застегнуть её ещё там, в спальне нашей московской квартиры.