Связной

Задрав голову вверх, Тихон попытался разглядеть удаляющийся самолет, но он уже исчез в черноте облаков, будто всего лишь привиделся. Странно все это…

Вернувшись в сторожку, Тихон записал в дежурный журнал о небольшом провале на железнодорожном пути, который можно было поправить собственными силами, и, подумав, написал также о странных маневрах самолета без опознавательных знаков."

"Завтра об этом происшествии нужно будет сообщить в НКГБ, пусть они разберутся, что да как… Если ничего не выявится — хорошо! Но бдительность во время войны терять не следует.

Дождавшись сменщика, задержавшегося, по обыкновению, ровно на десять минут, Тихон поплелся в сторону трехэтажного желтого здания с белыми колоннами, где размещался Люберецкий горотдел НКГБ и третий отдел «СМЕРШ» по борьбе с агентурой.

— Куда? — строго спросил у него хмурого вида боец с карабином за плечами, стоявший у самого входа, когда он ступил на каменную ступень парадного крыльца.

— Мне бы к начальнику…

— Что за дело?

— Самолет тут подозрительный над лесом все летал.

— Четвертая комната на втором этаже, — подсказал красноармеец, посчитав, что информация важная, и охотно отступил в сторону.

— Разберусь, — сказал Тихон и зашагал в открытую дверь.

Двое красноармейцев с небольшими котомками за плечами неспешно пересекли железнодорожное полотно и, поскрипывая галькой, попавшей под подошвы сапог, вышли к зданию вокзала.

Один боец был высоким брюнетом лет двадцати восьми в старой шинели и выцветшей гимнастерке.

— Служивые! — негромко окликнул их молодой безногий мужчина на костылях.

— Чего тебе? — дружно обернулись солдаты.

— Папироской не угостите?

— С превеликим удовольствием… Где ногу-то потерял? — участливо спросил белокурый, доставая из кармана галифе пачку «Казбека».

— Ах, это, — отмахнулся калека, — на Волховском фронте оставил. Осколком зацепило. Можно было ногу спасти, но как-то не до того было, немец на нас напирал со страшной силой, не было даже возможности голову поднять. Потом гангрена пошла, вот и оттяпали… Эскулапы! Ладно, что хоть живой остался.

— Тоже верно… Держи, — протянул сержант две папиросы.

— О, благодарствую! А вторую за что?

— За героизм и за то, что живой остался.