Украденный сон

Ольшанский, поколебавшись, снял телефонную трубку, разыскал Ларцева и пригласил его с дочерью к себе домой, как он выразился, «на предновогодние блины».

* * *«Господи, да он совсем седой стал с того времени, как умерла Наташа», — думал Ольшанский, глядя на Володю Ларцева, весело болтавшего с Ниной и дочками. Нина Ольшанская заботливо опекала Ларцева с тех пор, как он овдовел, старалась по возможности забирать Надюшку во время школьных каникул, если уезжала куда-нибудь с девочками, регулярно приглашала на ужины и воскресные обеды, помогала с дефицитными покупками.

— Почему полтора, а не два? — спросил Константин Михайлович, услышав это впервые.

— Ну, на полного мужа Володя не тянет: я о нем забочусь, а он обо мне — нет, — шутливо ответила жена.

Теперь, глядя на ничего не подозревающих жену и друга, он мучительно собирался с силами, чтобы произнести первую фразу, как только Нина выйдет из кухни в комнату.

— С тобой все в порядке, Ларцев?

Один бог знает, как надеялся Ольшанский увидеть веселое недоумение на лице друга, услышать его знакомый короткий смешок и шутливый ответ. Но по тому, как мгновенно сузились и заледенели Володины глаза, он сразу понял, что его надеждам сбыться не суждено.

— Почему такой вопрос. Костя? Со мной уже больше года не все в порядке, но для тебя это не новость.

— Я не это имел в виду.

— А что? Что ты имел в виду?

— Ты стал хуже работать. Прости меня, Володька, я все понимаю, но нельзя же так…

— Как — так?

Ольшанский за свою долгую следовательскую жизнь провел столько допросов, что ему уже не нужно было продолжать разговор. И без того почти все ясно. Ларцев не оправдывается, не пытается объясниться, он задает встречные вопросы, явно уклоняясь от ответа и стараясь понять, что именно известно его другу Косте. Следователь горько вздохнул.

— Послушай, если ты не хочешь ничего рассказывать — дело твое. Конечно, мне обидно, когда ты что-то скрываешь, но…

— Что — но? — холодно откликнулся Ларцев.

— Ты вот-вот нарвешься на скандал.

— Почему?

— Потому что у твоего вранья длинные уши, которые торчат из каждого написанного тобой протокола, из каждого документа.