Наследница

– Влад, ты что делаешь? – процедила я сквозь зубы, покосившись на Эдмонда. Тот следил за нами с любопытством ученого, наблюдавшего редкую разновидность загнанных в клетку обезьян.

– Мы уходим.

Крепко схватив меня за запястье, Горский буквально потащил меня к выходу и, не потрудившись хотя бы обернуться, бросил принцу:

– Спокойной ночи, Ваше Высочество.

– Суним Горский, для фальшивого жениха, кажется, вы реагируете излишне остро, – в спины нам произнес Эдмонд. – На мой взгляд, вы слишком вжились в роль.

Влад так резко остановился, что по инерции я врезалась в его спину.

– Роль? – повторил он. Сильные пальцы так сильно сжались на моем запястье, что едва не затрещали кости. Я поморщилась и едва слышно пробормотала:

– Влад, ты делаешь мне больно.

Но он меня не услышал. Обернулся через плечо и процедил:

– Выше Высочество, я на грани того, чтобы забыть, что избиение королевской особы карается смертной казнью.

Он вытащил меня из покоев, под изумленными взорами секретарей провел по лестнице.

– Влад, отпусти. Я вполне способна идти сама, – пробормотала я. – Люди смотрят.

– Анна?

– Что?

– Умоляю тебя, помолчи!

– Влад!"

"И в следующий момент он развернулся. Схватил меня за затылок, портя прическу, и на глазах у пары десятков зрителей впился в мои губы неожиданным и почти болезненным поцелуем. Я стала выкручиваться, пытаясь его оттолкнуть, но Влад превосходил меня силой.

Смерив подлеца яростным взглядом, я развернулась на каблуках и бросилась на улицу с такой стремительностью, что швейцар едва успел открыть дверь. Люди, прогуливавшиеся по пирсу, с любопытством поглядывали в нашу сторону.

– Анна, погоди! – Влад нагнал меня и, схватив за локоть, заставил развернуться. – Ударь меня. Я заслужил.

– Не за что. – От злости я дернула за подвеску на шее, цепочка порвалась. – Спасибо за подарок.

Влад не подставил руки, чтобы забрать украшение, и бирюзовая горошинка покатилась по деревянному настилу. Едва не зарычав от злости, я нырнула вниз и подняла подвеску, сжала в кулаке. Вышвырнула бы в озеро, но когда главного зрителя, ради кого разыгрывался спектакль, не трогали показные казни украшений, выбрасывать подарок становилось ужасно жалко.