Наследник

Шикнув еще раз, только уже на жену, чтобы скрылась с глаз долой, Офанасий на всякий случай подготовился к возможным неприятностям. Вблизи малец оказался еще красивее, а когда он скинул свою богатую шапку на руки подскочившего слуги-ровесника и тряхнул головой, так и вовсе стал похож на юную и весьма пригожую девку. Губы припухлые, ресницы длинные, а уж глазищи-то какие! На сеновале бы такую вот кралю разложить…

— Дай.

Проследив за рукой мальчишки, крестьянин понял, что того интересует заткнутый за опояску топор.

— Зачем это?

Негромкое хмыканье мальчика совпало с тихим шелестом извлекаемой из ножен сабли. Стараясь не косить глазами на шагнувшего ближе правого охранника, крестьянин тут же вытянул вперед свой главный рабочий инструмент. И с тревогой наблюдал, как его вертят в холеных руках, примериваются к топорищу, а потом и вовсе — с помощью богато изукрашенного булатного ножа снимают тоненькую железную стружку с обуха. Только когда имущество вернулось к владельцу, тот облегченно вздохнул.

— Нож?

Сызнова покосившись на обнаженную саблю, хозяин осторожно ответил:

— В избе.

На что малец, чуть тряхнув своей гривой, приказал:

— Веди!

С ножом повторилась та же история: осмотрел, покрутил в руках, снял тоненькую стружку-волосинку и без интереса вернул. Ничуть не стесняясь ни хозяйки, ни самого хозяина, гость с интересом разглядывал немудреную крестьянскую обстановку и утварь, легко прикасаясь или поглаживая особо понравившиеся предметы.

— Какое еще железо у тебя есть?

— Разве только серп?.. Тогда все, боле ничего нету.

Давно уже вернувший изогнутую саблю в ножны охранник вышел обратно в сени, оставив мальца на своего товарища.

— Часто ли голодаете?

Офанасий с достоинством и заслуженной гордостью перекрестился:

— Господь миловал, нечасто. Последний раз было три лета назад, да и то немного, перед самой новью[69].

И с неясной тревогой наблюдал, как более чем странный юный родовитый подошел поближе к его деткам и внимательно разглядывает их.