Наследие

И мы уже сделали значительные вложения в съемки. Люди, оборудование.

– Я понимаю, и мне жаль.

Он внимательно всматривается в мое лицо.

– Что такое, Гаррет? Скажи мне, в чем проблема, и я ее решу.

Многие годы я представлял, как пройдет этот разговор. Или сотня подобных. Когда я, наконец, разорву завесу над этой тайной. В колледже это было не так сложно, потому что у меня не было особого опыта. Но я больше не какой-то неизвестный хоккеист из колледжа. Я – в центре внимания всей страны. Теперь на кону мои карьера и мой имидж.

Поддержка и уважение моих болельщиков.

Поэтому в отсутствие верного способа сказать это я просто говорю:

– Мой отец издевался надо мной в детстве.

Тревога вспыхивает в глазах Коллинза.

– О, – только и говорит он и ждет, когда я продолжу.

Я делаю это, несмотря на зудящий дискомфорт.

Я не уверен, что слышу себя, когда объясняю, как мой отец бил меня, пугал, манипулировал мной, едва погружаясь в глубины его жестокости. Это дается мне горько и больно. Но словно заноза, так долго просидевшая под кожей, что о ней уже забыли, облегчение мгновенное и ошеломляющее.

Несколько секунд продюсер молчит. Затем он соскальзывает со своего стола и садится на стул рядом со мной.

– Черт возьми, Гаррет. Я не знаю, что сказать. Это…

Я не отвечаю. Мне не нужна его симпатия или жалость, только его понимание."

"Но, конечно, я бы не сидел с кем-то из индустрии развлечений без того, чтобы они не попытались раскрутить это для собственной выгоды.

– Ты хочешь рассказать об этом в интервью? Забудь о том, что мы уже сняли.

Это отброшено. Считай, уже в мусоре. – Коллинз склоняет голову. – Но если ты этого хочешь…

Я хрипло смеюсь.

– Хочу ли я рассказать миру непристойные подробности физического насилия в моем детстве? – Мне тошно даже думать об этом. Но я понимаю Коллинза.

Да, он определенно пытается обернуть это себе на пользу, но предложение может быть не вполне эгоистичным, поскольку он смягчает тон и говорит:

– У меня был похожий опыт в детстве.

Только это был не отец. – Он смотрит мне в глаза. – Моя мать. Она была не хорошей леди, позволь мне сказать. Но хочешь знать, что самое безумное? Каждый раз, как один из моих учителей звонил в социальную службу и они посылали кого-то ко мне домой для расследования, я лгал. Я прикрывал свою мать, поскольку мне было слишком стыдно признаться, что она причиняла мне боль.

Я выдыхаю.

– Проклятье.

– Да. – Коллинз потирает подбородок. – Как бы там ни было.