Посмертный образ

 — Коротков закрыл блокнот, глядя в который он перечислял Смулову похищенные у Алины ценности. — Откуда все это?

— От покойной матери, — пояснил Смулов. — Отец Алины был, собственно и есть, человек сухой и лишенный сантиментов, Алине было в кого вырасти такой холодной. Но разницу между первой и второй женой он видел четко. Первая жена Софья, Сонечка, — мать Алины и двух его сыновей, и оставшиеся после нее драгоценности должны были перейти только к Алине. Инга, ее мачеха, к ним даже прикоснуться не имела права. Алина мне как-то рассказывала, что ее отец поднял голос на Ингу только один раз.

За то, что та, протирая пыль, обтерла шкатулку, да и заглянула в нее. Отец застал ее за разглядыванием Сониных украшений. Ох, что было… Отец был вне себя от ярости. Кричал, что эти драгоценности принадлежали той, которая родила ему троих детей, и в будущем будут принадлежать его дочери, которая родит ему внуков. А она, Инга, если хочет иметь бриллианты, должна для начала родить ребенка, чтобы доказать свое право на них. Сонечка же, Алина рассказывала, была из очень богатой семьи. Теперь все ее родственники по линии матери уже в Израиль уехали, так что у Алины вообще одна латышская родня осталась. А это все равно что никого.

— Почему? Я что-то не понял, — нахмурился Коротков."

"— Да потому, что… Не хочу я повторять те гадости, которые Ксения про Алину наговорила, но зерно правды в них есть. Кто у Алины отец и мачеха? Латыши с хутора. Русских ненавидели всю жизнь, все русское им поперек горла стояло. Вам не рассказывали, как Валдис Вазнис женился на Сонечке Швайштейн? Соня с родителями отдыхала в Прибалтике.

И сделался у нее роман с местным хуторянином. Дело молодое, ночи звездные… А потом беременность. Валдис, как человек порядочный, конечно, руку и сердце предложил, но ведь о том, чтобы девушка из богатой еврейской семьи уехала из Москвы в латышский хутор, и речи быть не могло. Валдис, как настоящий мужчина, конечно, уступил, пошел навстречу, переехал в Москву сам. Пока Соня была жива, в семье еще как-то поддерживался дух цивилизованности и русской культуры. А потом, когда в дом вошла Инга, — все, конец. Нет, ради бога, я ничего не хочу сказать против нее, тем более что и сама Алина никогда ее худым словом не поминала. Но… Но. Все русское — плохо. Все московское — плохо. Читать можно было только Вилиса Лациса, Яна Райниса или Пятраса Цвирку. Смотреть только фильмы Рижской киностудии, музыку слушать только Раймонда Паулса и только в исполнении Ольги Пирагс.