Наше шаткое равновесие

Игорь без всякого стеснения открывает шкаф и вешает туда пальто. По-хозяйски осматривает прихожую, вытаскивая из внутреннего кармана пальто шоколад.

— Она сегодня уже ела шоколад, потом.

Мурас кивает, всучивая мне эту шоколадку, и проходит в комнату. Медленно иду следом. Молчу. Эта тишина меня напрягает, но его, кажется, совершенно ничего не смущает.

Он спокоен, как танк.

Полина что-то щебечет, собирает по полу игрушки. Я же застываю рядом с ним в дверном проеме гостиной.

— Ты ей сказала?

Отрицательно мотаю головой, слыша его напряженный вздох.

"

"— Как же тест ДНК? Ты сам говорил…

— Ладно, — с усмешкой.

Что бы это ни значило, поправляю манжеты на домашней рубашке, неуверенно делая шаг вперед.

— Ты как? Отошла от представления?

— Нормально. Все нормально.

— Тогда поужинать остаться предложи.

— Предлагаю…

— Отлично. Тогда иди на кухню. Я здесь сам.

— Что?

— Иди.

Он смеряет меня взглядом, и я, послушно шаркая тапками по паркету, перемещаюсь к плите. В груди саднит, меня переполняет чувство какого-то страха, обиды… я понимаю, что он ничего Полине не сделает, но меня все равно пожирает неуверенность.

Расставляю на столе тарелки, вначале забывая добавить третьи приборы. Щелкаю кнопку на чайнике, и тот начинает тихо шуметь. За окном уже темно, желтоватый свет фонаря освещает детскую площадку, смотрю на падающий снег, а потом вздрагиваю. Из гостиной доносится звонкий смех. Полина визжит, смеется, изгибаю на лице подобие улыбки, но она быстро угасает.

Игорь приносит ее в кухню, держа на руках.

Сажает за стол и садится сам. Рядом с Полькой.

Она продолжает ему что-то говорить, но я не слышу. Не слышу ровно до тех пор, пока она громко и горделиво не называет его папой. Меня передергивает. Резко оборачиваясь, сталкиваюсь с его триумфальным взглядом, или же это мне только кажется.

Молча сажусь за стол. Полина рассказывает о садике, этом дурацком спортивном мероприятии, а я молчу, как дура. Кажется, только сейчас осознавая, что для меня это слишком болезненно.

А еще страшно, очень страшно, что, когда она вырастет и узнает правду, осудит. Меня. Его.

Но самое ужасное, что я чувствую ревность. Я ревную своего ребенка к нему. Я злюсь на него, но понимаю, что в какой-то степени сама в этом виновна, сама довела ситуацию до абсурда. Теперь расплачиваюсь.

— Все нормально?

Мурас легонько поддевает мой локоть, щурится.

— Более чем, — откидываю вилку, — Полина, пора ложиться спать.

Она недовольно кривит мордашку.