Нахалка (СИ)

— Остынь, я о котенке, которого ты мне вручил на 8 марта.

— Но… — завис Саня, и продолжилось его немое сопротивление.

— Об МЧ я думала, интересный образчик человеческой натуры.

— Вот видишь! — отмер Саня. — Я же говорил, что он тебе понравится!

— Да говорил, но не в этом контексте.

— Что! — не понял он. — А да, я о физическом плане говорил.

— А-ха! — не удержалась я от колкости. — Словно опробовал сам.

Там поперхнулись, потом засопели, потом… слава Богу, он не матерится при дамах, так что меня громко и настоятельно послали на Хутор близ Диканьки.

— Обязательно схожу! — согласилась я. — Так по какому поводу тревожишь?

— Зараза, — возмутился Саня моим любимым словечком и, пообещав перезвонить, отключился.

Выражение «Я счаз!» В его устах может означать многое и ничего. Ладно, я никуда не тороплюсь, подождем.

В ожидании не заметила, как погрузилась в прошлое.

* * *Помню, как Саня говорил эту фразу несколько лет назад. Ночь, холодно, я в разбитых чувствах. Между нами тысячи километров, и самый замечательный человек готов слушать меня, не перебивая, в третьем часу ночи.

Он знает мне это нужно, и он остается на связи, чтобы мне стало легче.

— Малыш… Я счаз!

Как оказалось потом, он закрыл двери в кабинет, предварительно поцеловав супругу и объяснив, что мне очень плохо и нужна простая поддержка. Он справится сам, ее помощь не нужна, и лучшее, что она может сделать в этой ситуации, не ревновать его к другу, то есть ко мне.

Что было тогда? … А что было.

Я в деталях вспомнила себя в те дни.

Хорошо подходили следующие определения: уничтожена, изничтожена, изранена, избита… Очаровательной шутницы в тот день не стало, осталась растерзанная я. Растерзанная — смешно. А ведь почти чувствовала, сердце вырвали, и омывается красной кровью зияющая рана в груди. Больно не было, было невыносимо. Любила ли я тогда? Наверное, все же нет.

Привязалась. Просто привязалась до онемения, а когда связь пропала, я оказалась пустым незащищенным сосудом. Почему?

— Рассказывай… — Предложил Саня, как он всегда это делает в трудную минуту.

Рассказывать было нечего… Я привязалась, а он просто исчез. Гордость не позволила требовать объяснений. Да и к чему они? Я попыталась сказать спасибо и забыть, выкинуть, стереть, заменить… Он свободен, я свободна. Свободной стать удалось лишь через четыре месяца с огромным трудом и безграничной силой воли. Освободилась ли я? Почти.

Но вначале я писала письма и не отправляла их, уходила в стихи и почти полностью перестала петь.