На санях

— Так что лекция? — спросил он, отвернувшись.

Такси набирало скорость, но ход был ровный, мягкий. Казалось, автомобиль стоит на месте, это уличные фонари, дома, редкие прохожие разгоняются и бегут навстречу. Тина тоже стала смотреть на вечерний город. Профиль мужа на ярком фоне казался будто вырезанным из черной бумаги. Похудел и стал похож на Марка Антония со знаменитой серебряной тетрадрахмы, где на другой стороне отчеканено лицо Клеопатры, подумала она. Первый муж был Антон Маркович, второй похож на Марка Антония.

Только вот я совсем не Клеопатра.

— Не знаю. Наверное, неплохо. Даже хорошо. Судя по тому, что слушателей меньше не становится, им интересно. Это ведь не студенты, которые обязаны посещать занятия. Но честно тебе скажу: я читаю этот курс не для публики, а для себя. Со студентами ты связана программой, необходимо внедрить им в головы достаточную сумму знаний, чтобы они сдали экзамен. А здесь я восхитительно свободна. И делюсь не знаниями, а… любовью. Моей любовью к античности.

— Надо переименовать общество «Знание» в общество «Любовь».

Он снова смотрел на нее. Лица было почти не видно, только поблескивали очки, но Тина знала, почувствовала по голосу, что муж ею любуется. Это было, наверное, самое приятное ощущение на свете. Марат теперь часто на нее так смотрел. В безымянном трактате раннеимперского периода «De natura senescentis»46 сказано, что мужчина к пятидесяти годам становится мягче и женственней, а женщина, наоборот, тверже и мужественней, ибо оба пола движутся навстречу друг другу.

Когда-то она переводила это сочинение для Антона, с листа.

— Это и есть главная любовь твоей жизни? — шутливо спросил Марат, и она вздрогнула, но он прибавил: — Античность?

— Не смейся, но для меня римский мир — как воспоминание об утраченном рае, — ответила она серьезно. Ей хотелось говорить, не могла остановиться после лекции. — Современные люди плохо себе представляют, какая это была высокоразвитая цивилизация. Многоэтажные дома, водопровод и канализация, почти поголовная грамотность свободных граждан, поразительный уровень искусства и культуры, юридический кодекс, школы.

Конечно, хватало и плохого, несправедливого — то же рабовладение, но по сравнению с глухим и диким мраком, в который Европа погрузилась после падения империи, это была настоящая Felix Arcadia47. И ностальгия по ней длилась целую тысячу лет, до самого Ренессанса. Собственно, сохранилась и потом…

Марат уже не улыбался, слушал внимательно.