На руинах Мальрока

Ноги при этом волочились по камням, и я мог легко сосчитать все булыжники по вспышкам нестерпимой боли. На мои стоны и крики внимания обращали не больше, чем на чириканье вездесущих воробьев, и лишь за дверью в сумрачном коридоре один из палачей почему-то начал возмущаться по поводу моих деревянных «наручников».

Несмотря на оглушающую боль, едва не ввергнувшую меня в очередное затяжное забытье, я понял, что возмущаются отнюдь не по причине внезапно пробудившегося гуманизма. Просто колодки — подотчетное имущество, и он намеревался утащить их с собой.

От боли я на некоторое время выпал из реальности и вернулся, когда колодки уже сняли. Чей-то сварливый голос заканючил:

— И что нам с ним теперь делать?

Палачи, уже убираясь, в крайне нетактичной форме предложили обладателю сварливого голоса вступить со мной в противоестественную связь.

— Колодки не тащи — не поставим мы его. Помрет до утра, если опираться на раздробленные ноги придется. А спрос с нас будет — до смерти доводить указаний не давалось. Так что доставай ручные кандалы — и к стене его приковывай, к колоднику.

— Так там кольца уж лет двести не трогали — проржавели небось совсем, — издалека отозвался очередной незнакомец.

— Сбежит он, что ли?! Ты на ноги его взгляни — пальцами назад смотрят. На колодных цепях сесть не сможет — коротки они. Хочешь — сам наращивай, время трать. Только я бы плюнул — никуда он отсюда не денется. Да и стенные кольца на совесть сделаны: их и здоровый не вытащит.

В коридоре посветлело, кто-то плечистый, бородатый нагнулся, подсветил факелом, цокнул языком:

— Ноги его собаки теперь жрать побоятся.

— В старом поповском подвале обули чуток не по размеру. Давай кандалы тащи, а то до ночи провозимся. Пиво ждать не может — забыл, что ли?

— Я про такое никогда не забываю. Волоките его, я мигом сейчас обернусь."

"Опять тащат по полу, опять боль, хрипы в истерзанных легких вместо криков и сухая резь в глазах — слезы уже не льются.

Сперва какая-то каморка с наковальней посредине.