На руинах Мальрока

Воины глухо переговаривались, обсуждая увиденное, а я, поглядывая в сторону солнца, мрачнел все больше — ночлег придется устраивать рядом с этим непривлекательным местом. И лишь поведение Зеленого радовало — тот не шипел, не волновался, не болтал суетливо: неспешно, обстоятельно чистил перышки.

Видимо, нечисти поблизости нет.

Люк, закончив, подошел, доложил так же обстоятельно, но с некоторой растерянностью:

— Их было семнадцать человек. Они пришли со стороны ручья без шума — латники ничего не заметили. Часовой сидел у дерева.

Может, он задремал или слышал плохо — я не знаю. Но один из тех, кто пришел, забрался на соседний тополь, по его ветвям перебрался на этот, спустился вниз, и сломал часовому шею. А потом на спящих из темноты набросились все. Один из воинов успел вытащить меч и кого-то, наверное, ранил — рука в кровавых брызгах осталась. Кровь, может, и его, но непохоже — ему затылок раздробили, а оттуда вряд ли на руку накапать могло. Троих латников связали и рассадили у костра — вон там остались вмятины от них, и дерн задран с трех сторон: они каблуками его месили. Потом нападающие распяли убитых наших: не стали вкапывать столбы — просто на деревья прибили перекладины. Потом вырезали эту гадость на тополе и собрали все оружие. Убили лошадей — шеи им перерезали. Заставили латников встать и повели их куда-то на восток — прямо по дороге. Лошадей у них нет, но все равно они оторвались далеко: до темноты мы их не догоним, если только логово не рядом.

— Думаешь, погань?

— Наверное… не знаю… По следам не понять.

— Люк, я не понял: что за следы? Человеческие?

— По следам люди, да только в Межгорье человек — это такое дело… всякое может оказаться под его личиной.

Мирул, покачав головой, перекрестился:

— Человек не может с дерева на дерево бесшумно перебираться, чтобы потом, так же без шума, спускаться и шеи сворачивать. Нирб был парнем не глухим и на посту никогда не спал. Нечисть это, явная нечисть.

— Не знаю кто, но следы у них вполне человеческие. Трое в сапогах, остальные в лаптях и мокасинах.

— Раз лошадей убили, значит, нечисть, — не сдавался латник.

— Верно, — согласился я. — Погань лошадей не любит. Но мне пока что не приходилось встречать столь грамотной погани.

Сказав это, я указал на распятых латников. У каждого на груди светлел кусок тополиной коры, повешенный на шею с помощью размочаленных стеблей какой-то высокой травы. Той же кровью кто-то размашисто и одинаково расписался на обеих табличках: «Территория Тьмы».