На перекрестке больших дорог

– Что случилось? Ты ранена? Что тут было? Ведь я же приказал…

Напуганный Эйселен втянул голову в плечи как только мог. Катрин немедленно пришла ему на помощь:

– Меня пытались убить, монсеньор. Этот человек услышал мой крик… и спас.

– Он очень хорошо сделал. Лови… И оставь нас.

Он бросил тюремщику золотую монету. Тот поймал ее с кошачьей ловкостью и вышел, кланяясь и бормоча слова благодарности.

Ла Тремуй огляделся вокруг, ища, где можно сесть, и, не увидев ничего подходящего, остался стоять. Из-под своей накидки он вытащил мешок и протянул его пленнице.

– Держи. Ты, должно быть, хочешь есть. Покушай быстро и выпей, а потом мы поговорим.

Катрин умирала от голода. Она ничего не ела со вчерашнего дня и не заставила себя уговаривать. В один миг съела курицу и хлеб, выпила вино и посмотрела на камергера сияющим, полным признательности взглядом.

– Спасибо, сеньор, вы очень добры ко мне. – Безумная мысль мелькнула в ее голове. Впервые она оставалась один на один с ним в столь подходящих условиях. Не пришло ли время привести план в исполнение?

Ла Тремуй расплылся в улыбке, и его откормленное лицо покрылось тысячами мелких морщинок.

– Видишь, девочка, что я хочу тебе только добра. Ты ведь не виновата во всем случившемся. Ты же не по собственной воле ушла от меня?

– Нет. За мной пришла девушка, – с наивным видом отвечала Катрин. – Красивая юная блондинка.

– Виолен де Шаншеврие, я очень хорошо ее знаю! Она – доверенное лицо моей супруги. А ты, ты – друг для меня.

– Да, вы были добры ко мне, вы мой защитник.

– А теперь расскажи мне, что это был за флакон, который ты разбила и швырнула в лицо графини?

Катрин опустила голову, словно боролась сама с собой, и ответила не сразу. Ла Тремуй нетерпеливо ждал ответа.

– Ну, говори. Тебе нет никакого смысла молчать. Наоборот.

Она подняла голову и посмотрела с преданностью ему в глаза.

– Вы правы. Вы мне никогда не причиняли зла. В этом флаконе был любовный напиток, заказанный мне вашей дамой.

Толстые губы Ла Тремуя сложились в злую складку, а глаза сузились.

– Напиток любви, говоришь? Ты знаешь, кому он предназначался?

Катрин больше не колебалась. Не могло быть и речи о том, чтобы подвергнуть опасности молодого графа де Мена. Она энергично покачала головой.

– Нет, сеньор, я не знаю.

Лоб тучного камергера наморщился. Он нервно перебирал рукой бахрому своего широкого золоченого пояса и задумчиво молчал.