Мы из Конторы

Как же это понять-то — отчего столь тонкое чувство располагается в столь неблаговидном месте? Что ему — иного, более подходящего в целом организме уголка не нашлось, что оно под хвост забилось?

Но ведь верно — чует это самое место, ох, чует! Больше, чем глаза, уши и нос, вместе взятые. Чует… на саму себя приключение!

И теперь — чует! Верно, оттого, что оно не железное!..

Хотя — все против!

«Объект» ведет себя тихо, никуда не звонит, и никто ему не звонит, оружием не бряцает, зубами не скрипит.

Впрочем, он бывший полковник ГРУ, эти держать себя в рамочках умеют — приучены. Так что не исключено, это игра.

Что дальше?

Дальше — охрана. Которой могло не быть, но которая есть и которая денно и нощно бдит, отсматривая подступы к жилищу предателя.

Охрана как охрана — пара сменяющихся через сутки филеров, что сидят, не высовываясь и ничем себя не выдавая."

"Наши бы там, на родине, тащили службу по-другому — наши бы сидели в квартире, не выходя неделями, куря и не кашляя, отсыпаясь тут же наброшенном на пол матрасике, сливая унитаз из ведра, чтобы тот не шумел, и вместо полноценного мытья обтираясь опять-таки мокрыми полотенцами, дабы их нельзя было просчитать по шуму льющейся воды.

Немцы так не могут — профсоюзы не позволяют. Видно, напрягать зрение свыше десяти часов и не принимать горячую пищу и душ реже чем раз в сутки им их правилами запрещено.

Так в чем же дело…

В интуиции? Которая в…

И хоть она в… не прислушиваться к ней он не может! Так их учили…

Филер с пятидесятилетним стажем учил, который еще за фашистскими атташе и прочими дипперсонами хвостом ходил, на пятки им наступая.

И хоть честно показывал им, как нужно ходить, как смотреть, как праздного прохожего изображать, как встать лучше, чтобы в глаза не бросаться, хоть в двух шагах от «объекта» торчишь, а и тот говорил:

— Что глаза — глазами всего не увидишь! Нутром глядеть нужно. Как засвербит в груди — так, значит, чего-то не то.