Музыкальная шкатулка Анны Монс

Не выйдет… заперта она, что в шкатулке, что в доме, что в той нелепой жизни, с которой она и сама-то управиться не способна. Есть Петр, нелюбимый, злой и всевластный. Захочет – наградит, захочет – казнит, да и то, собственною рукою. Кому, как не Анне, знать, сколь жесток он бывает?

Есть Кенигсек, милый сердцу, ласковый, но бессильный. И порою сердце, утомившись любить, шепчет, что в признаниях саксонца уж больно притворства много, что не Анна ему вовсе нужна, а те люди, которые собираются в доме ее, и сплетни, и слухи… недаром он подолгу выспрашивает о царе.

Мерзко.

Догорает любовь, как угли в камине. И вновь подбирается страшная русская зима, когда зябнут руки и странная тоска терзает душу.

Анна идет к камину и, присев рядом с ним, силится согреться… хоть как-нибудь.

Матушка все больше наливкой балуется, а опьянев, причитает, что дочери ее вовсе всякое уважение потеряли. Горда Модеста не по чину, холодна Анна, забывая, от кого она зависит.

Но откуда взять тепло зимою?

Да и к чему Анне большего желать? Она уже давно не та наивная девочка, желавшая помочь людям. Повзрослела, прозрела и видит, что людям надобно одного – выгоду свою соблюсти. И чем выше поднимется Анна, тем больше просителей станет…

И сейчас-то покоя нет.

А Петр, так он щедр.

«Благочестивый великий государь, царь Петр Алексеевич! Многолетно здравствуй!..»

…нравится Анне смотреть, как склоняется секретарь над бумагой, вычерчивает букву за буквой, ее, Анны, мысли в правильные слова облекая.

«Пожалуйста, не прогневайся, что об делах докучаю милости твоей. О чем, государь, я милости у тебя просила, и ты, государь, позволил приказать выписать из дворцовых сел волость мне; и человек твой, по твоему государеву указу, выписав, послал к тебе, государю, через почту; и о том твоего государева указа никак не учинено.