Муссон

Кожа стала гладкой и блестела, как перламутр в раковине.

— Ты дразнил меня, что я похожа на обезьяну, — сказала она полувызывающе, полуробко, боясь, что он ее отвергнет.

— Больше не похожа. — К Дориану вернулся дар речи. — Никогда не видел никого прекрасней.

— Я боялась, что не понравлюсь тебе. Я хочу, чтобы ты меня любил Доули. Скажи, что я тебе нравлюсь.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Будь моей женщиной и моей женой.

Ясмини радостно рассмеялась, взяла его руки и положила себе на грудь. Она была мягкой и податливой, соски затвердели, когда он мягко сжал их пальцами.

— Я твоя женщина. Думаю, я всегда была твоей женщиной. Не знаю, как это сделать, но я хочу сегодня быть твоей женой.

— Ты уверена, дорогая? Если об этом узнают, тебе может грозить позор и страшная смерть.

— Быть без тебя — смерть хуже той, что может придумать Куш. Я знаю: навсегда это невозможно, но позволь мне одну ночь быть твоей женой. Покажи мне как, Доули, покажи, пожалуйста.

И вот он расстелил на песке одежду, уложил на нее Ясмини, и наконец медленно, с бесконечной нежностью, с тихими возгласами любви и удивления, с удивленным аханьем и потом с единственным медлительным спазмом боли, которая скоро кончилась и растворилась в последующей радости, они стали любовниками.

Все последующие дни Дориан был занят обдумыванием предстоящей кампании на материке. Он скупил почти всех предлагаемых в Ламу на продажу вьючных животных и послал три свои дау с капитанами во главе на юг в Занзибар, чтобы сделать там то же самое.

Каждый день он часами беседовал с хозяевами караванов и с теми арабскими купцами, которые были в караванах, подвергшихся нападению разбойников. Он пытался выяснить, что это за разбойники, сколько их, как они вооружены и как именно нападают. Он подсчитал потери, которые понесли эти люди, и итог поразил его. Было украдено свыше трех лакхов золотого песка, двадцать семь тонн свежей слоновой кости и почти пятнадцать тысяч только что захваченных рабов.

Что касается самих грабителей, сведения были неясными и противоречивыми. Одни говорили, что это белые люди, франки, а черные у них лучники и копейщики. Другие утверждали, что это исключительно дикари, вооруженные копьями и луками.

Один утверждал, что нападают они только в темноте, когда караваны останавливаются на ночлег.