Муссон

Он начинал понимать, какая жизнь ждет ее все будущие годы. Она никогда не сможет покинуть зенан без чадры и сопровождения мамки.

Вероятно, он ее единственный друг противоположного пола не из числа кровных родственников, какого ей вообще приведется встретить. Но и эта дружба скоро кончится: оба стояли на пороге юности. Едва она созреет, ее выдадут замуж. Тахи рассказала Дориану, что о браке договорились, когда Ясмини было всего четыре года.

— Ее отдадут замуж за двоюродного брата, в земли Великих Моголов за океаном, чтобы связать два царских дома.

Тахи видела, какие чувства вызывает у Дориана мысль о том, что его маленькую подругу отдадут мужчине, которого она никогда не видела, в землю, в которой никогда не была.

— Она моя сестра. Я не хочу, чтобы она уезжала, — порывисто выпалил Дориан и сам удивился тому, какую ответственность за нее чувствует.

— Тебе это неважно, — резко ответила Тахи, скрывая сочувствие. — Через год ты станешь мужчиной. Куш следит за этим. Он не забудет. И тебя сразу и навсегда изгонят из зенана.

Но даже оставаясь здесь, после этого дня ты никогда не увидел бы лицо Ясмини. Возможно, даже хорошо, что ваша дружба окончится так же чисто, как удар ножа, который ознаменует твое превращение в мужчину."

"Упоминание о ноже встревожило Дориана. Он слышал, как другие мальчики обсуждают обряд обрезания и грубо шутят на эту тему, но не подозревал, что ему самому придется через это пройти. А теперь Тахи грубо напомнила ему об этом.

— Я не мусульманин, — возразил он.

 — Со мной не могут так поступить.

— Но ты никогда не найдешь жену, если сохранишь этот кусок кожи, — предупредила Тахи.

— Мне не нужна жена, и я не хочу, чтобы от меня отрезали кусок.

Страх перед ножом обостряло чувство вины перед Ясмини за их принудительную разлуку.

— Что она будет делать, когда я не смогу о ней заботиться? — тревожился Дориан. — Она всего лишь ребенок.

Однажды днем, сразу после полуденной молитвы, Дориан вернулся из блужданий по острову.

Его волосы еще были влажными и жесткими от морской воды. Тахи, сидевшая перед открытым очагом, подняла голову, когда он вошел. Со страдальческим выражением он отвечал на ее расспросы, где был и что делал, сообщая только то, что ей, по его мнению, следовало знать. Потом небрежно огляделся.

— Где Ясмини? — спросил он так, словно это его ничуть не интересовало.

— До молитвы была здесь, а потом пошла к Бату, у него новый любимец. Кажется, зеленый попугай.