Мультяшка

Мира спорила, чтобы спорить, противоречила из пустого принципа и даже не пыталась этого скрывать. Если сказать ей «белое», она тут же, не думая, говорила «чёрное». Но ведь всегда можно не говорить «белое», а предоставить первое слово Мультяшке, тогда последнее остаётся за Максимом. В этом случае запал Миры заканчивался даже раньше, чем она думала, что пора начинать кипятиться.

Странно, что Сильвестр, с его опытом манипуляции людьми, не мог справиться с собственной внучкой и даже пошёл на безумный ход - выдать замуж за Максима, абсолютно неподходящую партию для наследницы миллиардного состояния.

Он думал об этом, и чем больше думал, тем более странной казалось ему ситуация и с этим браком, и с поведением Сильвестра. Что-то Максим упускал из вида, что-то важное, он несколько раз перечитывал уже подписанные договора и соглашения, на первый взгляд всё было чисто, а на второй? Где-то во всей этой сделке крылся подвох, и Максим не мог найти его.

- Твой рабочий день закончен? - вытащила его из раздумий Мира.

- Как скажешь, - Максим улыбнулся и встал из-за стола. - У тебя планы?

- Не особенно, но мне скучно.

- Клуб?

- Не-а, не хочу, пионерский план.

- Тогда ресторан и домой.

- Как пенсионеры.

- Как пионеры тебя не устраивает, как пенсионеры тоже. Пойдём, я голоден, судя по количеству пакетов из магазинов, которые ты бросила в приёмной, ты тоже голодна. Так что, ресторан и спокойный вечер - отличный план, как по мне. Тем более, перед трансатлантическим перелётом.

- Не люблю их.

- Ты можешь не лететь, я говорил это, - Максим пожал плечами и открыл дверь кабинета, выпуская Миру, щёлкнул выключателем и закрыл за собой дверь. - Три дня всего, тебе необязательно лететь со мной, до нового года я вернусь. У них начинаются длинные выходные, от меня требуется только подпись, всё уже решено.

- Я лечу не с тобой, - проговорила Мирослава. - Сто лет не была в Сан-Диего, я лечу сама по себе.

- Как скажешь, - Максим усмехнулся.

В ресторане резко заболела голова, боль растекалась в висках и давила на глаза, с каждой минутой становилось хуже и хуже.

Настолько плохо Максим не чувствовал себя давно, может быть, в средней школе, в тот год, когда он резко вырос, сантиметров на двадцать за весну, и свалился с какой-то простудой, провалявшись пластом почти три недели. Воспоминания притупились, сказать с уверенностью, что тогда ему было так же плохо, как и сейчас, Максим не мог, да и какое это имело значение.