Мосты не горят

Киприянов поднял брови:

— Почему?

Я встала с банкетки и подошла к шкафу с книгами. Дом рванулся ко мне обиженным сознанием – ему не понравилась недавно творимая в нем огненная магия. Прости, беззвучно отозвалась я. Я сняла с полки пластиковый короб с книгой Фергюсона, медленно открыла его, полистала переложенные калькой плотные страницы. Киприянов был как стрела на тетиве – остер, напряжен и нацелен.

— Нет, ты только погляди, — хмыкнула я, демонстрируя ему изображение лесного духа, клыкастого и хвостатого.

— Ты в курсе, что когда Оливер Фергюсон вернулся, его объявили сумасшедшим. Он действительно вел себя странно: толковал об Элизиуме, о том, что может в любой момент рассыпаться в прах, о потомках какого-то Гренделя, преследующих его – он был хорошо образован, читал древние свитки… Никто не знает, кто привел Фергюсона на Холмы по мосту, кто вернул обратно. Я лично подозреваю какую-нибудь интрижку или шутку. Мы, феи, такие выдумщицы…Он много времени проводил в глубине леса по левую сторону от Холмов, там, где время идет вспять. В мире фейри сменилось множество зим, а в мире людей – лишь несколько лет. ..

Я вернулась на свое место, продолжая листать книгу.

— А может быть, кто-то намеренно использовал его в качестве летописца фейри. Столько фактов, столько легенд было им собрано… И все же… Только посмотри на это чудовище! Какая нелепая выдумка! Нет, нет… Я думаю, это была любовь. Оливер вернулся с разбитым сердцем. Одна из нас сильно его обидела, и в книге он выставил фей никчемными созданиями, притворщиками, лукавыми и наивными одновременно.

Всю оставшуюся ему жизнь в мире людей Фергюсон обвинял лесной народ в своем похищении. Родственники заперли его в Бедламе. Фергюсон содержался в относительно хороших условиях, но жаловался на то, что его поместили в место, где потомки Гренделя могут к нему спокойно подобраться, ибо он не слышит мыслей окружающих из-за постоянного шума и суеты, не может сосредоточиться и истощается от близости человеческого безумия.

Улыбка на лице Киприянова превратилась в кривую усмешку, он не отводил от меня болезненно блестящих глаз.

— К счастью для Фергюсона, — продолжала я, — его вызволил из лечебницы племянник. Оливер боялся до конца дней своих, а прожил он весьма долгую жизнь, — на ночь запирался на замок и искоренял вокруг дома ползучий плющ. После его смерти племянник нашел в бумагах дяди рукопись, которую посчитал литературным капризом покойного.