Молчание цвета

Почесав в затылке, он разрезал клубни на четыре части, набрал в кастрюлю холодной воды, кинул туда картошку и несколько листиков лаврового листа. Посолил. Подумав, добавил полголовки нечищеного чеснока. Отварится – потолчет со сливочным маслом в пюре. Удивился сам себе – надо же, как расстарался! И сам же себя одернул: а что остается делать? Жена молодая, красивая, приходится подхалимничать.

Включив огонь под кастрюлей, он собирался выйти на веранду, чтобы покурить, но был остановлен скрипом входной двери. Не услышал, как Рипсик выходила.

Он насторожился, принялся лихорадочно перебирать в памяти даты – вдруг запамятовал какое-то важное совместное событие. Собирался уже спросить, но дверь кухни распахнулась. Рипсик стояла в проеме – в забавном заячьем комбинезоне. На голове задорно торчали ушки, на попе – она повернулась, чтобы он лучше разглядел, топорщился розовый меховой хвостик.

– Нравится?

Григор рассмеялся.

– Очень.

– Анна привезла.

– Твоя сестра всегда отличалась своеобразным вкусом.

– Это я ее попросила. К сюрпризу. У меня для тебя есть подарок. Угадай какой!

– Костюм крокодила?

– Балбес!

– Неужели осла?

– Два раза балбес!

– Ладно, сдаюсь, показывай, что там у тебя!

Она выставила бедро, ткнула пальцем в карман комбинезона.

– Сам забери.

Он полез туда, нашарил что-то продолговатое, смахивающее на градусник.

– Ты смотреть-то будешь? – прогудела она ему в грудь.

– А чего смотреть, я и так все понял. Девочка будет. Обязательно будет девочка.

* * *Анаит поднесла чашку к губам, подула. Остатки густой кофейной пенки разбежались к краям и постепенно исчезли, оседая на дно. Тамара отобрала у сестры чашку и успела сделать хороший глоток, пока та, очнувшись, наконец не напустилась на нее: тебе же нельзя!

Вместо ответа Тамара кивнула ей: пей.

Анаит послушно отпила. Тонкая струйка кофе побежала по подбородку, капнула на белоснежную скатерть. Предвосхищая аханье сестры, она поморщилась и махнула рукой – не нужно. Отодвинула от себя письмо и фотографии, глубоко вздохнула, потянулась к Монике-прищепке, сидящей рядом с матерью, погладила ее по пружинящим волосам, потом нагнулась, зарылась носом в ее кудри, замерла.