Молчание пирамид

К вечеру кисти рук отваливались, болели сухожилия, кожа на ладонях и пальцах стесалась так, что на кончиках появились язвы. После ужина Тятин добавил воды в ведро, щедро подлил нашатыря, так что защипало в глазах, и сказал второе, за этот день, слово:

— Мни.

Через двое бессонных суток, когда глина в ведре превратилась в густую сметану, костоправ велел вымыть руки, взял чулок с черепками, еще раз треснул им об угол и подал Самохину.

— Трудись.

Кожи на пальцах практические не было, лишь прикрывающая мясо, тонкая красная пленка, которую прокалывала даже грубая шерсть вязки, вызывая боль, ко всему прочему осколков в чулке теперь стало шестнадцать.

Повозившись с ними пару дней, Самохин по горло вкусил «слесарного ремесла», горшка так и не собрал, а Тятину сказал, что позвонили из редакции и приказали срочно вернуться в Москву.

— Захочешь поучиться еще, так приезжай, — на прощанье подобрел костоправ, занятый позвоночником пациента.

Кажется, Саше учеба у Тятина понравилась, во всяком случае через неделю она не сбежала и ни разу не звонила, чтоб поплакаться на трудности.

И все равно, собираясь в длительную командировку, Самохин места себе не находил. Он сидел дома, листал материалы, приготовленные Бариновым, а сам ждал звонка от Саши, думал о Допше, умершем на его глазах, и мысленно стоял в центре зоны канала, существующего в Западной Сибири. И появлялось по-ребячьи озорное желание прыгнуть в самолет и хотя бы на один день слетать в район Горицкого стеклозавода.

Или сгонять хотя бы на час к костоправу, где жаждущая чудес Саша мнет глину и собирает черепки.

Но в этот момент непременно раздавался звонок Баринова.

— Для вас подготовлен новый комплект документов, — мерзко гундосил секретчик. — Нужно получить до семнадцати часов.

И будто ведро холодной воды выливал.

Самохин получал материалы, пытался внимательно изучать их и думать при этом только о жемчуге, который уже вызывал у него ненависть.

В основном материалы содержали истории и легенды, как-то связанные с жемчугом, — от Клеопатры, которая как-то размешала жемчужину в вине, напоила им Антония, чем спасла ему жизнь, до хитромудрой китайской философии, а точнее, даосизма, где жемчуг чуть ли не боготворили и считали одновременно лекарством от старости и эликсиром молодости.

Не менее страстно ему поклонялись и в Древней Руси, наделяя «бурмицкое зерно» магическими свойствами, которые способствовали долголетию, омоложению, достижению высшей мудрости, а значит, и власти.